# Комната Вагинова

Антон Секисов

«Комната Вагинова» сочетает в себе мистический триллер и черную комедию, действие ее разворачивается в петербургской коммуналке. Молодой филолог Сеня решает заселиться в квартиру на набережной канала Грибоедова, ту самую, где жил писатель Константин Вагинов, чтобы написать его биографию. Соседями его оказываются весьма странные персонажи: полубезумный одинокий поэт, девушка, ведущая блог про своего енота, итальянец-алкоголик и отрешенный любитель античной философии. А за дверью одной из комнат кто-то насильно удерживает девушку. Удастся ли ей освободиться?

Новая книга Антона Секисова («Кровь и почва», «Бог тревоги», «Зоны отдыха») относится к «петербургскому тексту». Ее герои неизбежно испытывают влияние духа места — пространства, где все происходящее уже предопределено, насквозь пронизано абсурдом, а грань между реальностью и галлюцинацией стирается. Текст «Комнаты Вагинова» филологичен и наполнен многочисленными аллюзиями и отсылками к романам самого Вагинова. Но даже незнакомый с его творчеством читатель оценит и мастерски закрученный сюжет, который держит в напряжении до самого конца, и присущую автору манеру, полную иронии и сатиры.

> Если вам снится…

> …что вы спите в гнезде гарпии, следите за своими мыслями.

> …что вы едите печень гарпии, вы скоро умрете.

> …свернувшаяся кровь у вас в волосах,

> вы превратитесь в гарпию и будете жить в Венеции.

> …что гарпии кормят вас грудью, меньше пейте.

> Габриэль Витткоп. «Вечный альманах гарпий»

## О морских чудовищах, странных соседях и предметах, падающих с небес

Нина лежит, уткнувшись щекой в пол, и наблюдает за комком пыли. Он летает по кругу и почти что вальсирует. Чем дольше Нина изучает комок, тем более живым и антропоморфным он ей представляется. В нем проступают черты лица. Причем не рыхлые, пухлые и бесформенные, каких стоило бы ожидать от комка пыли, а утонченные: рельефные нос и губы, высокий аристократический лоб. Нина готова поклясться, что у комка пыли прилизанная прическа на косой пробор. Этот комок то ли морщится, то ли щурится. У него такое выражение, будто Нина вот-вот сморозит редкую тупость, за которую им обоим будет стыдно.

Но Нина ничего не сморозит: у нее во рту тряпка, а губы заклеены скотчем. Руки и ноги Нины связаны тем же скотчем, кусками джутового каната, фрагментами старой одежды. Если бы в эту комнату в коммунальной квартире зашел человек, занимающийся обездвиживанием людей и животных профессионально, — профессиональный обездвиживатель, так сказать, — он оценил бы работу по обездвиживанию на твердую тройку. Имеют место явный перерасход материала, топорность, неряшливость. К тому же работа сделана без уважения к жертве, что не соответствует этике обездвиживателя: кляпом служит грязная тряпка. Неужели так трудно было ее постирать или купить новую? Но в то же время нужно признать: жертву зафиксировали надежно. Шансов освободиться у Нины практически нет, во всяком случае без применения специальных средств.

Из приоткрытого окна задувает очередной порыв ветра и уносит комок. Нина остается наедине с похитителем. Он сидит на стуле спиной к ней и стрижет ногти на левой ноге. Ногти отскакивают от стенки и летают по комнате. В какой-то момент кусок ногтя едва не попадает Нине в лицо — приземляется рядом и исчезает в щели пола. Правой ногой похититель удерживает баланс, покачиваясь на двух задних ножках стула. Нина изучает ахиллово сухожилие на этой ноге. Монументальное, толстое и облезлое — как будто обработанное наждачкой.

Орудуя маникюрными ножницами, мужчина не отрываясь смотрит в ноутбук. В маленьком окне проигрывается видео, но картинка статична. Мужской голос рассказывает: «Возьмем образ двустороннего домино. На обеих сторонах домино нанесены разные числа. Скажем, на одной костяшке с одной стороны написана единица, а с другой стороны — тройка. Допустим, все цифры на одной стороне идут по порядку: один, два, три, четыре, пять, шесть, семь…»

Взгляд Нины скользит по комнате. Она смотрит на бесконечный ряд консервов и круп в шкафчике над столом, на однотипные советские корешки книг на полке, на спартанское ложе ее похитителя — голый матрас с подушкой без наволочки.

Похититель закончил стрижку ногтей, но убирать за собой не торопится. Он отложил ножницы и теперь печатает что-то в окне текстового редактора. Он печатает одним пальцем, напоминая ученую обезьяну. Звук печатания то усиливается, то ослабевает. Нина прижимается щекой к полу, но ничего не чувствует: ее лицо и конечности онемели — зато в животе все горит и бурлит. На нее снова накатывает сонливость. Моргая, Нина продолжает смотреть на ахиллово сухожилие.

У Нины острые зубы, а еще она быстро ползает: об этой своей способности Нина узнала в трехзвездочном турецком отеле. Аниматоры устроили конкурс, смысл которого состоял в том, чтобы раньше всех доползти до подставки возле бассейна и схватить зубами стакан с алкогольным коктейлем, а потом, так же ползком, вернуться с добычей (все это время не прибегая к помощи рук). В этом ползании и хватании у Нины не оказалось конкурентов. По итогам соревнования она получила шоколадную золотую медаль и грамоту с надписью: «Награждается Нина Медведева за первое место в районном конкурсе „К стартам готов!“».

Нет, грамота и медаль были в школе. А на турецком курорте ее наградили игрушкой. Игрушкой в виде толстого мужчины в солнцезащитных очках и с набриолиненными волосами. Если нажать на кнопку, то он распахнет плащ и продемонстрирует член. Или она опять перепутала? Конечно, нет. Это игрушку с членом вручили в школе, после окончания пятого класса. Последний день ее нормальной школьной жизни. На сцене Нина в юбке и свитере, над ней склонилась классная руководительница Валентина Дмитриевна — уставшая блондинка лет сорока, типичная героиня песен Татьяны Булановой. С тоскливой улыбкой она вручила Нине эту игрушку. Нина нажала на кнопку. Зрители в актовом зале — родители, дети, учителя — сдержанно аплодировали со скучающими физиономиями. Точнее, они не хлопали, а сидели, как будто окаменев. Вид члена парализовал их. Нина видит сны наяву, и в этих снах нет движения — просто статичные картины сменяют одна другую. Иногда они подрагивают по краям, иногда нет.

Нина думает, что доползла бы до ноги похитителя за шесть-семь секунд. Но в реальности она не может даже пошевелиться. Ей что-то вкололи в ягодицу, и это что-то колют примерно по три раза в день. Пару часов в сутки она условно бодрствует, смотрит наяву сны-картины, а все остальное время просто спит, провалившись в бездонную черноту. Нина провела так несколько дней, а может, уже неделю. И ни разу не испытала страха и даже тревоги. Иногда ей хочется улыбаться — она улыбнулась бы, если б не кляп во рту.

Похититель снова берется за маникюрные ножницы. В это же время раздается стук в дверь. Похититель не ждет гостей. Он выпрямляется. Его спина, плечи, шея напряжены. Бросив на Нину недоверчивый взгляд, он подходит к двери. Похититель произносит короткую реплику с вопросительной интонацией. После чего припадает ухом к двери и вслушивается, как глуховатый старик. Потом он раздумывает над ответом. Он явно не знает, что предпринять. Опять смотрит на Нину — с подозрением, с беспокойством. Берется за ручку и открывает дверь.

В проеме показывается мужское лицо — желтоватое, круглое и инфантильное. Но глаза на этом лице внимательные. Они мгновенно пробежались по комнате, прежде чем похититель загородил Нину плечом. Вряд ли гость сумел разглядеть Нину (она лежит в темном углу очень большой комнаты), но ей понравился его взгляд — цепкий, обеспокоенный. Он явно что-то подозревает, и это логично, ведь Нину наверняка разыскивают. «Скоро все это закончится», — думает Нина и погружается в привычную черноту.

* * *

Сеня сидит на кухне и изучает раковину. Она засорилась, и Сеня как загипнотизированный смотрит на темную поверхность воды. Раковина напоминает заболоченный пруд. Но Сеню смущают не грязь и не возможное зловоние. Он смотрит на два белых блюдца, очертания которых угадываются с трудом. Сене хочется пить, но все стаканы покоятся где-то на глубине, под слоем пены и блюдцами. Сеня глядит и глядит на эти два блюдца, похожие на пару огромных бесстрастных глаз.

Сеня успел позабыть, какой первобытный ужас в нем пробуждает раковина, полная темной воды. В доме, где он жил с родителями, стояла посудомоечная машина. Конечно, бывало, что Сеня споласкивал какой-то столовый прибор, но эту процедуру он воспринимал совершенно спокойно: его не пугает раковина сама по себе — только раковина со стоячей водой, непрозрачной.

Сеня прекрасно помнит момент, с которого все началось. Ему было около шести лет, он так же сидел на кухне, но только не на табурете, а под столом, играя с пластмассовыми фигурками. Это были американский солдатик и морское чудовище, напоминающее плезиозавра. Купол клеенчатой скатерти обеспечивал Сене и этим фигуркам интимную обстановку. Под непрозрачной клеенкой можно было поверить, что, кроме него и пары игрушек, ничего во вселенной нет. Но вдруг угол скатерти отогнулся и герметичность вселенной нарушила голова отца. Она смотрела на Сеню со снисходительной улыбкой и даже с долей пренебрежения. Как будто отец рассчитывал, что его сын дошкольного возраста не играет с фигурками, а работает над диссертацией. Внимательно изучив фигурку, отец сообщил: «Морские чудовища могут водиться вообще где угодно. Все водоемы сообщаются между собой».

Контекст утверждения утрачен: оно могло быть продолжением разговора или завуалированной шуткой про тещу, Сенину бабушку (отец часто сравнивал ее с разными рептилиями и хтоническими существами). А может, он сообщил этот факт ни с того ни с сего. Но Сеня запомнил именно эту фразу. Что-то в ней было такое простое и страшное, что навсегда поселило в нем ужас перед скоплениями воды, в которых нельзя разглядеть дно. С тех пор, даже плескаясь в ванне с пеной, Сеня не чувствовал себя в безопасности. Казалось, в любой момент до кожи дотронется нечто холодное и он увидит толстое щупальце. Мгновенно обвив ногу, оно утащит его куда-то вниз, туда, где все водоемы сходятся. То же относилось и к раковине, унитазу, луже после дождя. С годами страх притупился и уже давно не напоминал о себе — до этого случая на кухне коммунальной квартиры.

Сеня полностью поглощен созерцанием раковины и не замечает, как на кухне появляется кто-то еще. Это мужчина в расстегнутой белой рубашке, с кудрявыми волосами на голове, груди и руках, с серьгой в ухе. Лицо у него сонное и слегка удивленное. Мужчина похож на пирата, который так осточертел экипажу, что его бросили погибать на необитаемом острове.

Какое-то время он смотрит на Сеню не шевелясь, сжимая в руках пакет с мясом. Он видит, что неизвестный ему человек на кухне коммунальной квартиры переживает интимный момент. Что человек в глубочайшем трансе, загипнотизирован раковиной или гипнотизирует ее сам. Стараясь не издавать ни звука, а это затруднительно при скрипучих полах, мужчина возвращается в коридор и скрывается у себя в комнате.

Сеня чуть вздрагивает от звука спускаемой воды. Он слышит, как включается или выключается свет в коридоре. Сеня видит себя как будто со стороны: мужчина лет тридцати в глянцевом синем костюме, купленном мамой. Рост у Сени чуть выше среднего, сложение крупное. На голове мало волос, лицо по-детски круглое, излучающее добродушие, а кожа сухая и желтоватая. Он напряженно прислушивается к шагам в коридоре: сперва они приближаются, но потом замирают где-то на полпути, лязгает ключ, открывается и закрывается дверь.

У Сени вырывается вздох облегчения. Вообще-то он хочет сойтись с соседями, даже завести с кем-нибудь дружбу: сближение с жильцами коммунальной квартиры соответствует его прагматическим целям, а кроме того, у него мало друзей. Но прямо сейчас Сеня не расположен к общению: переезд его утомил, ему хочется просто лежать в темноте, с чаем, в наушниках, слушать группу The National и подпевать шепотом.

Бросив на раковину еще один взгляд, Сеня идет в свою новую комнату. Это темный пенал с минимальным набором мебели: конторка, комод и кровать. На окнах тяжелые шторы с кисточками — они пожирают пространство, мрачные, царственные и потрепанные, как занавес в провинциальном театре. Продавленная кровать издает стон по любому поводу: от сквозняка, от перемещений по комнате, от одной мысли о ней. Комод забит чужими вещами: по словам хозяйки, их оставил прежний жилец, съехавший без предупреждения. Сеня переложил вещи так, чтобы освободить пару полок для белья и предметов личной гигиены.

Сеня то и дело смотрит на шторы, ему хочется их раздвинуть, полюбоваться зимними видами, но его мучает ощущение, что за шторами кто-то прячется — возможно, прежний жилец. Некоторое время Сеня стоит возле штор, как будто в самом деле прислушиваясь, пытаясь понять, есть ли за ними кто-нибудь.

В этот момент в дверь стучат и в комнату сразу влетает хозяйка — Анна Эрнестовна. Меньше часа назад Сеня сидел с ней на кухне и подписывал договор. Она действует быстро, решительно: проходится тряпкой по всем поверхностям, раздвигает шторы и открывает форточку. В комнату врываются потоки холодного ветра. На хозяйке легкий атласный халат, умеренно откровенный.

— Свежий воздух — это самое главное, — напутствует Анна Эрнестовна. — Свежий воздух, гимнастика и подъем не позднее семи утра.

Она сама — олицетворение свежего воздуха или даже ушата холодной воды. Поплевав на палец, Анна Эрнестовна яростно трет пятно на стене. Все стены комнаты в темных кляксах от раздавленных насекомых. Но хозяйка взъелась почему-то на одно конкретное пятно и долго и интенсивно его натирает.

— У вас очень изысканные занавески, — говорит Сеня. — С бахромой и кисточками, просто шикарные.

У Сени плавная обволакивающая речь университетского профессора, которая вынуждает Анну Эрнестовну замедлить движения. Продолжая тереть пятно, она объясняет, что такие занавески необходимы. Они позволяют выспаться. Если ночью в комнату проникает хоть капля света — от фонарей или фар, — человек не может уснуть как следует. Ему кажется, что он спит, а на самом деле это иллюзия: он только дремлет — и силы и энергию таким образом восстановить нельзя.

— А вы знали, что человек видит сны круглосуточно, даже когда не спит? Просто разум их подавляет, — говорит Анна Эрнестовна.

Сеня смотрит на занавески с наигранной благожелательностью, как бы говоря им спасибо за ту работу, которую они выполняют для нормализации сна. Выдержав паузу, он задает встречный вопрос:

— Скажите, пожалуйста, а водятся ли у вас в квартире клопы?

Анна Эрнестовна перестает тереть пятно. Это женщина немного за пятьдесят, с лицом, испещренным морщинами, но тело у Анны Эрнестовны спортивное и подтянутое. Рядом с ней Сене становится немного стыдно за свою рыхлую комплекцию, за неэнергичность, за бесполезные часы, проведенные над столом с книгами. Высокая прическа Анны Эрнестовны напоминает снимок костра. Она смотрит на Сеню с недоверием — доброе обезьянье лицо Анны Эрнестовны делается надменным. Все так хорошо начиналось: приятный интеллигентный жилец с бархатным голосом — и вот каверзный вопрос про клопов.

— У нас нет клопов. Но они живут у соседей снизу. Иногда они здесь появляются, но это не наши клопы.

Сене на это нечего возразить, и Анна Эрнестовна наступает:

— А вы собираетесь тут разгуливать в уличном? У вас что, нет домашних штанов?

Сеня пасует, сдает позиции, плюхается на кровать, сбитый с толку энергией и напором Анны Эрнестовны. У Сени есть странная привычка: в неловкой ситуации он начинает разглядывать свои ладони и пальцы, как будто видит их в первый раз. Вот и сейчас он смотрит на пальцы, избегая смотреть на Анну Эрнестовну. Когда Сеня садится, кровать издает чудовищный скрип, настоящий рев титанов из Тартара. Хозяйка игнорирует звуки кровати и, выкрикнув «Сейчас у вас будут штаны!», убегает из комнаты. Сеня остается наедине с тревожными мыслями: его беспокоит диспропорция между вопиюще старым лицом и вопиюще молодым телом Анны Эрнестовны. Ему очень хочется закрыть дверь на ключ, но он подавляет это желание.

Перед Сеней лежит договор аренды. Сеня механически листает его, но задерживается на фразе: «При возникновении форс-мажорных обстоятельств, а именно: введении военного либо чрезвычайного положения…» Сеня вспоминает, что его не попросили внести залог, указанный в договоре, и вообще хозяйка очень уж неохотно обсуждала с ним финансовые и другие практические вопросы. Вопрос о дате ежемесячной оплаты Анна Эрнестовна просто проигнорировала. Кроме того, Сеня не получил от нее никаких сведений о других жильцах, о местных порядках, не получил напутствий, предупреждений, угроз, просьб и распоряжений. Хозяйка не выказала ни малейшего интереса к Сене, не пожелала вникать в детали его биографии, в тот извилистый путь, который привел Сеню в эту конкретную коммуналку. Казалось, во время подписания договора она была настроена философски: возможная порча мебели, задержка арендной платы, включение музыки посреди ночи — в масштабах космоса, мировой истории, перед лицом смерти все это играет третьестепенную роль.

Сеня сидит неподвижно десять-двенадцать минут до появления хозяйки с домашними штанами. На этих штанах не оказывается никаких надписей, полосок, застежек и даже карманов. Просто строгие темно-синие брюки, которые ему явно малы.

— Приятного проживания, — произносит хозяйка без тени доброжелательности. — В этой комнате лучший вид.

Вид действительно живописный — на канал Грибоедова, Львиный мостик и доходный дом на другой стороне. Но Сене такой вид без надобности — ему нужна комната с видом во внутренний двор. Из такой комнаты можно заметить помойку и двери хорошо сохранившихся каретных сараев. В одной таких из комнат в этой самой квартире жил поэт и писатель Константин Вагинов. Конкретная комната неизвестна, к тому же квартира пережила перепланировку — или даже несколько перепланировок, — но вид из окна не претерпел изменений.

Сеня преподает в СПбГУ на кафедре истории русской литературы и готовится писать книгу о Вагинове. То, что ему удалось найти комнату в том же доме, на третьем этаже, где жил его любимый писатель, — большая, даже невероятная удача. Но Сене хочется пойти дальше: ему нужна та самая комната или хотя бы комната с тем же видом. Он и сам до конца не знает, что это даст, но чувствует, что так надо. Комнат с видом во внутренний двор целых три, и он рассчитывает напроситься к жильцам этих комнат в гости и в идеале уговорить кого-то из них на обмен.

Сеня лишен обаяния, он пуглив и одновременно высокомерен, но его переполняет уверенность, что с соседями не возникнет проблем. Сене почти двадцать девять лет. Все эти годы он жил с родителями в «доме на курьих ножках» возле метро «Приморская». По мужской линии Сеня принадлежит к научной династии. Отец, дед и прадед Сени преуспели в технической сфере: они были инженерами, докторами наук. А женщины занимались хозяйством или работали в гуманитарной сфере — преподавательницами русского и литературы, как Сенина мама, или переводчицами, экскурсоводками. Сеня нарушил неписаную традицию семьи и сделался мужчиной-гуманитарием. Было непросто признаться отцу, что ему не так уж и нравится физика. Что он посещает литературный кружок. Со временем его склонность к гуманитарным наукам стала восприниматься семьей как досадная, но безобидная патология. Она и по сей день остается неисчерпаемым источником шуток с налетом сексизма.

Сеня давно одинок. Несколько лет он встречался с коллегой-преподавательницей и, когда показалось, что их отношения совсем исчерпали себя, предложил съехаться. Она согласилась. Прожив так около месяца, на каникулах они решили пойти в поход. Доехали до конечной станции, долго шли через лес к Зеркальному озеру, где собирались разбить палатки. Сеня принялся разводить костер, но огонь все не занимался. Накануне шел дождь, сухих веток не было, а жидкость для розжига Сеня забыл. Попросить помощи было не у кого. Перспектива замерзнуть в ночном лесу должна была вселить в пару страх. Но то, как упрямо и безуспешно Сеня пыхтел над костровищем, какой чахлой траурной струйкой взвивался дым, оказалось столь наглядной метафорой их отношений, что оба не выдержали и рассмеялись. Они успели на последнюю электричку и разошлись на следующий день.

Сеня был счастлив вернуться к родителям — их отношения обрели второе дыхание. Особенно Сеня сдружился с отцом. Отец подключил двадцать спортивных каналов. Они каждый вечер смотрели футбол: прямые трансляции высших и низших лиг, повторы старых матчей. Отец сыпал цифрами: точные суммы трансферов и зарплат футболистов, статистика выступлений, показатели технико-тактических действий. Отец сидел с тетрадкой и записывал цифры, проводил вычисления — Сеня слушал его открыв рот. А вот мама, казалось, не выражала особенной радости — во всяком случае, ее манера сватать Сеню каждой своей студентке могла навести на подобные размышления.

* * *

Проходит пара часов. Услышав оживленный разговор с кухни, Сеня решает, что пришло время знакомства с соседями, и выходит из комнаты. Коридор коммуналки забит пыльным хламом: тазами и ведрами, полками, стульями, чемоданами, со стен свисают предметы одежды, половники, рыболовные снасти. Все они взаимосвязаны и образуют единый узор. Облупленные стены бугрятся, выступая из четких границ и будто пытаясь стряхнуть с себя все эти вещи. Нужно быть человеком тонким и ловким, чтобы пройти, ничего не задев. Сеня продвигается в темноте и роняет предметы.

На кухне говорят одновременно несколько человек — голоса звучат все тише и тише и замолкают совсем, когда Сеня выходит из коридора. Первым делом он смотрит в пустую раковину, по стенкам которой стекают разводы пены. За обеденным столом сидят трое соседей, склонившихся над кастрюлей. Двое небритых мужчин за тридцать и девушка лет двадцати пяти. Один сосед — худой и смуглый, в белой рубашке, с кудрявыми волосами на голове, груди и руках. Второй — бородатый мужчина в футболке цвета милитари и спортивных трусах, с неподвижной и строгой физиономией. Время от времени он поправляет дужку очков, заклеенных скотчем. Девушка — полная, с крупными чертами лица, с темными пухлыми губами и большими глазами, она одета в пижаму. Сеня протягивает всем троим руки, старается запомнить их имена: Лена, Артем и Гаэтано.

— Гаэтано? — Рукопожатие Сени и кудрявого типа на табурете длится чуть дольше положенного. У обладателя этого нежного певучего имени оказывается очень приятная на ощупь бархатная ладонь, и Сеня не сразу решается ее выпустить. — Это великолепное имя. Впрочем, как и имена Лена, Артем.

— Новый сосед, — реагирует Гаэтано с сильной задержкой. Вообще-то он говорит с акцентом, он произносит что-то вроде «нови сосьет», но в дальнейшем попыток воспроизвести акцент Гаэтано не будет.

Двое соседей-мужчин могли бы сыграть пару потасканных мушкетеров в новой экранизации «Двадцати лет спустя» Александра Дюма. Гаэтано исполнил бы роль д'Артаньяна, а строгий мужчина в очках — Атоса, у него даже имя созвучное. Лена тем временем окидывает Сеню придирчивым взглядом и сообщает:

— У тебя штанина в грязи.

Перед тем как явиться соседям, Сеня переоделся из домашних штанов в свои парадные брюки. Сеня не знает, где и насколько давно он их испачкал. Возможно, он ходит с этой коричневой полосой недели и месяцы: принимает зачеты, выступает на конференциях, жадно вдыхает дым в курилке Публичной библиотеки, пропускает через себя массив статистических данных о футболистах, полулежа с пивом в руке.

— Я, наверное, упал, — говорит Сеня. — Поскользнулся, когда шел из магазина с продуктами.

Сеня вдруг понимает, что ему очень хочется есть. Жильцы жуют и громко глотают вареную говядину, которую достают из кастрюли. На столе только мясо — грубо нарубленные куски — и две солонки, с солью и перцем, никаких тарелок, гарнира, хлеба и зелени. В этой трапезе есть что-то средневековое — торопливое поедание дикого кабана, убитого накануне. Крестьяне в землянке под светом свечи. Никто не предлагает Сене присоединиться, и, вздохнув, он идет к холодильнику и достает кукурузу в вакуумной упаковке — его диетический ужин. Холодильников на кухне два, как и плит. Из стены торчит провод неясного назначения, бледно-белый, как кость при открытом переломе. В кухне большое окно, замазанное бежевой краской. Сеня засмотрелся на разводы краски в окне, споткнулся о провод, выронил кукурузу из рук, и она закатилась за холодильник.

Обладатель певучего имени Гаэтано расхохотался. «Вот он, момент истины», — думает Сеня. Прямо сейчас соседи формируют мнение о новом жильце — от этих секунд зависит Сенино будущее в этой квартире. Будущее, тесно переплетенное с его opus magnum — биографической книгой о Вагинове. Если не переломить ситуацию прямо сейчас, Сеня останется в их глазах дурачком, этаким мистером Бином, порождающим анекдотичные сцены ежесекундно. Но как это сделать? Сеня — самый миролюбивый парень на свете, но тут ему приходит страшная мысль: нужно кого-то из этих троих жестоко, до крови избить. Схватить за волосы, повалить и долго мутузить ногами. Тогда уже никому не будет смешно, это точно. Сеня и сам ужасается таким мыслям, необъяснимо, как они вообще проникли к нему в голову. Почему-то ему сразу вспомнились громоздкие темные шторы в комнате, как будто именно они в состоянии навязать Сене подобного рода фантазии.

Сеня упустил момент, когда соседи завели разговор о безобразной уборке улиц, но вот Лена уже рассуждает о противогололедных смесях, а Артем часто кивает, внимательно слушая. Впрочем, по лицу Артема сложно понять, внимателен он или нет: его деревянное выражение по ходу беседы не изменяется. Лена говорит громко и властно, с капризными нотками, голосом человека, который слушает остальных с нескрываемой скукой и только и ждет, когда можно будет вставить свое «а вот я считаю».

Сеня пытается встрять в беседу и завоевать сочувствие публики. Он рассказывает про маму — как на днях она поскользнулась возле парадной и сломала руку. Это вранье, она ничего не сломала, хотя в самом деле упала и здорово стукнулась — даже странно, что обошлось без перелома. Соседи выражают сдержанное сочувствие, но Гаэтано смотрит на Сеню с таким выражением, как будто тот долго и нудно пересказывает сюжет бредового сна. Тем не менее Сеня решает, что лед между ним и жильцами растоплен, и убегает за стулом в комнату, чтобы присоединиться к беседе.

— Сейчас любой выход на улицу — это лотерея со смертельным исходом, — говорит Лена, вытирая пальцы о тряпку. — Заработал перелом шейки бедра — считай, повезло.

— Сосульки. Они просто огромные, — говорит Гаэтано.

— Вчера студента убило ледяной глыбой, прямо возле дверей института.

— Я читал эту историю, — встревает вернувшийся Сеня. — Это студент по обмену из Таджикистана. Его описывают как отзывчивого, доброго и веселого человека. Хотя, наверное, это ничего не значит — просто так принято говорить про погибших людей.

— Смерть номер семьдесят два, — вдруг произносит Артем глухим деревянным голосом.

Наступает молчание. Все ждут, когда Артем пояснит, что значит смерть номер 72, но он явно считает, что сообщил достаточно.

— Что значит «смерть номер семьдесят два»? — уточняет Сеня.

Звучат чавканье, причмокивание, глотание в исполнении троих соседей одновременно. Во взгляде Артема читаются усталость и раздражение человека, которого заставляют из раза в раз повторять очевидные вещи. Но, прожевав, он отвечает вполне охотно:

— Это из классификации смертей в каббале — называется «Смерть идиота». Смерть от упавшего кирпича, сосули, куска фасада, балкона или, например, смерть на поломанном аттракционе, смерть в шахте лифта, когда оборвался трос, смерть от удара током — короче, от случайного фактора. Доказано, что ни один великий человек не погиб смертью номер семьдесят два.

— Поэт Александр Галич умер от удара током в Париже. Он включал телевизор в розетку, — сразу же вспоминает Сеня.

— Галич? Первый раз слышу эту фамилию, — пожимает плечами Артем.

Сеня снова идет к холодильнику, открывает дверцу и достает бутылку «Кока-колы Зеро». Сеня возится с крышкой бутылки, и, когда наконец открывает ее, из горлышка вырывается пена, она капает на пол и попадает на брюки.

— Древнегреческий трагик Эсхил, — скрипучим и медленным голосом произносит Артем, наблюдая, как Сеня сперва ищет тряпку, а потом вытирает пол, — погиб в глубокой старости от того, что орел сбросил ему на голову черепаху. Но это другое: тут действует рок, фатум, эту смерть ему предсказал оракул. Во всем этом кроется символизм.

— Зачем орел сбросил ему на голову черепаху? — интересуется Лена.

— Сложно влезть в голову птицы, жившей две с половиной тысячи лет назад. Но похоже, что этот орел перепутал лысину Эсхила с камнем и хотел разбить об нее черепаший панцирь. Это случилось на Сицилии, примерно из этих же мест наш Гаэтано, да? Ты из Неаполя?

— Не совсем, — говорит Гаэтано. Он отвечает с ленивой улыбкой, потягиваясь, как пляжный турист, заказывающий прохладительные напитки у официанта.

— Неаполь. Там находится система подземных тоннелей, образованных природными катаклизмами, и один из этих тоннелей якобы ведет в царство мертвых. Раньше из этих тоннелей поднимались ядовитые испарения, которые отравляли зверей и птиц. Надышавшись ими, оракулы прозревали будущее.

— Есть даже фраза: «увидеть Неаполь и умереть», — некстати вставляет Сеня.

— В Неаполь нельзя ехать одной, — говорит Лена. — Местные мужчины ведут себя мерзко.

— Зато в Неаполе тебя не убьет сосулей.

— Или куском фасада.

— И все-таки там очень красиво — я имею в виду архитектуру, ландшафт. Неаполитанский залив, сливающийся с Тирренским морем, — говорит Сеня. — Впечатление от него просто головокружительное. Про итальянские города пишут, что это как Петербург, но в идеальном климате.

— Я не совсем из Неаполя, — говорит Гаэтано.

— Возникает вопрос: зачем переезжать из идеального Петербурга в неидеальный? Зачем тебе эти сосули, грязь, холод?

Гаэтано на некоторое время задумывается. Его лицо не выражает особой заинтересованности, вовлеченности в разговор. Похоже, беседы на подобные темы случаются здесь регулярно: одни и те же реплики, повторяющиеся с незначительными вариациями.

— В чем цель твоего пребывания в Петербурге? — деревянно-каменным голосом чеканит Артем.

— Говоришь как мент, — усмехается Лена.

— Там просто скучно, — говорит Гаэтано. — Там не происходит ничего.

— А здесь тебя может убить ледяной глыбой.

— А там черепахой, упавшей с небес.

Посреди разговора Артем поднимается из-за стола и, бросив вилку в раковину, выходит из кухни. Он ни с кем не прощается, просто уходит, двигаясь как будто толчками, порывисто — как трактор, увязающий в ямах. Сеня хотел пошутить, что Артем пошел сочинять на Гаэтано донос в миграционную службу, но все-таки промолчал. А вдруг это не шутка — очень уж хмурое у Артема лицо.

После ухода Артема разговор прекращается. Внезапно оказывается, что этот деревянно-каменный человек с грубоватыми репликами был тем социальным клеем, на котором держалась беседа. Лена и Гаэтано возвращаются к поеданию мяса — они склоняются над кастрюлей, как голодные хищники. Посидев немного в молчании, похлопав себя по ногам, Сеня вынужден ретироваться: взяться за стул и утащить его в свою комнату. Вернувшись к себе, он чувствует, что этот смол ток с соседями лишил его сил.

* * *

По пути из туалета Сеня задерживается возле одной из дверей. По расчетам Сени, эта дверь ведет в комнату с видом во внутренний двор. Он замечает, что ручка отломана и на ее месте зияет дыра размером с крышку от банки для консервации. Сеня медленно наклоняется и заглядывает в дыру. Не очень понятно, что он надеется высмотреть. Сеня наблюдает однотонную черноту: возможно, кто-то заклеил эту дыру черной материей с другой стороны. В этот момент от стены плавно, как привидение, отделяется Лена и шепотом говорит:

— В этой комнате никто не живет. Это кладовка Анны Эрнестовны. Знаешь, как она ее называет?

Сеня, застыв в скрюченном положении, произносит так же негромко:

— Нет.

— Шубохранилище.

— Да?

— Надеюсь, это все-таки фигуральное выражение, — Лена рассматривает Сеню, выискивая новые следы грязи, — и в действительности там нет никаких шуб. А если и есть, то они из искуственного меха.

Сеня вежливо улыбается. Ему хочется объяснить Лене, почему он таращился в эту дыру, рассказать ей про книгу о Вагинове, но коридор и сама ситуация не подходят для обстоятельных разговоров.

— Не знаешь, где здесь дешево перекусить? — продолжает шептать Сеня.

Он наконец разгибается и расправляет пиджак. Сеня по-прежнему в глянцевом синем костюме. Он сразу же понимает, что употребил неверное слово: нужно было сказать не «дешево», а «вкусно». «Где здесь можно вкусно поесть?» Пока что Сеня предстает в глазах Лены с самой невыгодной стороны: что новая соседка может подумать о нем, основываясь на первых впечатлениях? Что он нищий и жадный. Что он нечистоплотен, чересчур любопытен и трусоват. Что он, возможно, болезненно привязан к собственной матери: по крайней мере, он сразу заговорил о ней при знакомстве. Лена начинает объяснять, как пройти в столовую на Римского-Корсакова, скрытую во дворах. Но лицо Сени становится таким сиротливым, жалобным и беспомощным, что Лена вздыхает и говорит, что проводит его.

* * *

Они условились, что Сеня будет дожидаться Лену на улице. Валит снег, Сеня стоит у помойки, переминаясь с ноги на ногу. Температура на улице — около пяти градусов ниже нуля. Лена все не выходит, и Сене уже начинает казаться, что это был глупый розыгрыш, демонстрация неприязни. Он размышляет о Лене: все-таки она какая-то странно цветущая, с неестественно здоровым цветом лица. Живет в Петербурге, но прямо-таки пышет здоровьем: румянец, щеки и губы — все наливное. В этом заключена какая-то тайна. Еще это имя — Лена. Елена Владимировна — так звали учительницу физики, из-за которой Сеня не получил золотую медаль. Внешне Елена Владимировна напоминала хозяйку квартиры Анну Эрнестовну: она была слишком бодрой и энергичной для своих лет — это тревожило. Но не слишком ли много поводов для тревог? И почему все мысли только о внешности? Что эта Лена за человек?

Вот первые характеристики, которые приходят Сене на ум: самодовольная, властная, интриганка, себе на уме. Такие часто бывают старостами. Перед экзаменом всегда причитают: «Боже мой, боже мой, боже мой! Я ничего не знаю! Меня отправят на пересдачу, а потом исключат! Родители выгонят меня из дому, и я стану бомжихой! Бомжихой-проституткой — буду работать на трассе Е-95, обслуживать дальнобойщиков!» А потом врываются в кабинет первой и всегда получает пять. Сеня на таких насмотрелся. Недавно он заменял одного профессора на экзамене…

К двери парадной приближается иудей в длинном пальто. У него сгорбленная фигура, серебристая борода, в руках пустой черный пакет. Иудей стоит и глядит на Сеню, покачиваясь на змеиный манер. Наконец иудей откашливается и просит открыть ему дверь. Сеня долго копается в карманах пуховика. Из них выпадают салфетки, одноразовые маски, всяческие бумажки. Сеня вспоминает, что где-то поблизости находится хоральная синагога. Он вспоминает также, что уже наступил шабат и ортодоксальные евреи в это время перестают совершать какие бы то ни было усилия. Приложив электронный ключ к замку, Сеня толкает ручку двери. Иудей церемонно кивает и собирается было войти, но его чуть не сносит Лена, пробкой вылетая из двери. Оказалось, она тоже стояла у выхода, дожидаясь, когда кто-то откроет дверь. От холода заклинило кнопку. На Лене пуховик, напоминающий старинный скафандр для путешествия по морскому дну.

Идти до столовой недалеко, но дорога дается с трудом. Улицы погребены под снегом, и нельзя понять, где кончается дом и начинается тротуар. Ботинки обоих скользят, и Сеня и Лена медленно продвигаются, вцепившись в пуховики друг друга.

В столовой Сеня продолжает вести себя неуклюже, закрепляя у Лены первое впечатление о себе. На линии раздачи он наливает борщ до краев и часть борща проливается на поднос, пропитывая салфетки. Сене неловко идти за сухими, и он пользуется испачканными, отщипывая не тронутые борщом куски. Все это он делает с трогательной детской неуклюжестью, но в глазах Лены читается: «Как ты вообще дожил до своих тридцати лет?» Впрочем, если бы этот вопрос прозвучал, Сеня бы не смутился и ответил, что весной ему исполнится всего двадцать девять.

Столовая находится в светлом просторном подвале. На стенах висят плакаты с мотивационными слоганами: «Ты становишься тем, во что веришь», «Главное препятствие на пути к твоим целям — это сомнения» — и другими в таком роде. Сеня долго глядит на один из них, морща лоб, как будто пытаясь решить сложнейшее уравнение.

На Лене серый вязаный свитер с горлом, подчеркивающий здоровый румянец и красноту губ. Лена берет с подноса кусок пирога, принюхивается к нему и возвращает на место. Минуты на три она зависает в смартфоне, после чего демонстративно кладет его экраном на стол. При этом хорошо видно, что связь с телефоном от этого действия только крепнет, выходит на телепатический уровень. В голове у Лены продолжают мелькать короткие ролики, возникают лайки и комментарии, она мысленно отвечает на них и получает реплаи, все это ветвится и множится, затмевая неуклюжего Сеню с борщом.

Сеня не замечает происходящего и с упоением говорит о своей будущей книжке про Вагинова. Сеня зачем-то стал врать, что его уговорили писать эту биографию и что работа над ней в разгаре. Лена не знает, кто такой Вагинов. Всякий раз, когда обнаруживается, что кто-то не знает Вагинова, Сеня испытывает странное облегчение.

Это чувство уходит корнями в случай из юности. Первокурсник Сеня отправился в гости к друзьям в Репино. В доме не было алкоголя, все пили чай (причем все пили разные чаи из разных чайников) и играли в настольные игры. Сеня вникал в правила с колоссальным трудом, неизменно проигрывал и обильно потел и к третьему часу игры оказался на грани нервного срыва. Заметив его состояние, хозяева предложили сыграть во что-то попроще — например, в ту игру, где нужно лепить бумажки на лоб и отгадывать имена. Сеня приободрился: в эту игру он уже играл. Ему досталась бумажка с именем Константина Вагинова.

Тогда Сеня еще не знал, кто это такой, но сдаться не позволяла гордость. Сцена угадывания длилась унизительно долго, обнажая все новые и новые грани его невежества. Когда же Сеня, пунцовый и побежденный, снял бумажку со лба и прочитал имя, то прямо рассвирепел. Стал бегать по комнате с дикими выпученными глазами и голосить: «Ваги́нов?! Ваги́нов?! Какой в жопу Ваги́нов?!» Трудно было понять, что именно привело его в лютое бешенство. Чрезмерная сложность задания? Огорчение из-за проигрыша? Уличение в невежестве? Вероятно, сама фамилия Вагинов показалась Сене издевательской выдумкой, попыткой его по-тюремному «опустить», а слово «вагина» напомнило Сене, что он все еще невинен. В общем, Сеня редко бывал в такой ярости, как в тот вечер в Репино, но вот прошло около десяти лет, и теперь Сеня готовится писать биографию Вагинова для серии ЖЗЛ.

— Значит, приехал писать книжку про Вагинова, — подытожила Лена.

Сеня заметил, что фамилию Вагинова Лена произносит уже по-свойски, как фамилию родственника. Его немного напрягает эта черта в людях, которые пытаются одомашнить все понятия и предметы, попадающиеся на пути. Лена ломает кусочек серого хлеба и проницательно смотрит на Сеню.

— А я думаю, ты просто от девушки убежал.

— Ну и это тоже, — опять привирает Сеня, слегка покраснев.

— А ты, случайно, не думал, что это я живу в комнате с дыркой в двери?

Сеня совсем смущается. Когда он сильно смущается, его начинает тошнить. Сеня торопится объяснить Лене ситуацию и говорит про вид во внутренний двор. Лена отвечает на это, что хозяйка никого не пускает в ту комнату, да и сама почти не бывает в ней. «Это личное шубохранилище», — повторяет Лена, опять выражая надежду, что это фигуральное выражение и в действительности там нет шуб, а если и есть, то они из искусственного меха.

— Значит, попробую как-то иначе.

— Зачем тебе это надо?

— Пока сам не понял. Надеюсь что-то почувствовать.

— Духовную связь с Вагиновым?

— Наверное.

— Только с Сергачевым не связывайся.

Оказалось, что этот Сергачев занимает соседнюю с шубохранилищем комнату. Он поэт и единственный из соседей, кого Лена зовет по фамилии. Имени она то ли не знает, то ли не хочет произносить по принципиальным соображениям.

— А что с ним не так?

— Подцепишь от него невезучесть. У него несчастливая аура. Поговоришь с ним пару минут — и сразу захочешь покончить с собой.

Сеня решает не развивать эту тему.

— Он очень назойливый. Все время читает стихи, — говорит Лена с прискорбием.

Другие жильцы нравятся Лене чуть больше. Она снабжает каждого краткой характеристикой. Артем хозяйственный и молчаливый. Гаэтано почти не бывает дома: он много пьет и увлекается фотографией. Гаэтано приехал в Россию делать фотопроект, но пропустил самолет и так и остался здесь на правах нелегала. Хозяйка — женщина с прошлым, что бы это ни значило. Она живет этажом ниже в отдельной квартире. Следит за чистотой на кухне и за тем, чтобы все были в домашних штанах.

Сеню мало волнует прошлое Анны Эрнестовны. Он производит расчеты. В коммуналке три комнаты с видом во внутренний двор. Одна пустует, во второй живет поэт с черной аурой, ну а кто в третьей?

— Артем. Он не очень приветливый, но на самом деле хороший.

— А чем он вообще занимается?

— Философией.

— В каком смысле?

— Не знаю. В том смысле, что он философствует.

— А, — говорит Сеня и открывает рот, чтобы еще что-то сказать, но передумывает.

* * *

По дороге обратно Лена рассказывает себе, но ее реплики заглушает ветер. В лицо летит сухой и крупный, как соль, снег. Лена выставляет перед глазами ладонь — этим жестом она напоминает ребенка, который пытается отгородиться от непристойной или устрашающей сцены. Сеня не различает ни слова, но стесняется переспрашивать и просто кивает с понимающим видом. Поэтому, когда они добираются до двери квартиры, его застает врасплох Ленин вопрос: «Ну так что, знакомить тебя с енотом или нет?»

— Конечно, — отвечает Сеня.

Лена долго пытается открыть дверь, то и дело останавливаясь и принюхивась. Наконец она говорит:

— Тебе не кажется, что здесь чем-то воняет?

Сеня тоже принюхивается, но ничего не чувствует, кроме запаха сырости. Он размышляет о том, что ждет его в комнате Лены. Что значит «знакомить с енотом»? Может быть, это фигуральное выражение, метафора, эвфемизм или что-то из молодежного сленга? Несмотря на постоянное общение со студентами, Сеня плохо знаком со сленгом. Оставаясь ребенком в быту и совсем еще молодым человеком по возрасту, в ментальном, духовном плане Сеня считает себя очень зрелым — студенты посмеиваются над его чрезмерной серьезностью, манерами и лексиконом светской дамы средних лет. Но что, если это настоящий енот, дикий зверь, который проживает у Лены? Зачем с ним нужно знакомиться, производить впечатление? А что, если он кусается и дерется, а что, если болен бешенством? Лене все-таки удается открыть замок.

Енот оказывается не эвфемизмом и не метафорой, а настоящим крупным животным, которое корчится на полу, будто пытаясь выбраться из своего тела. Сене даже сперва показалось, что он бьется в предсмертных конвульсиях. Но секунду спустя енот уже вскарабкивается по Сене, обшаривает карманы, достает упаковку жвачки и швыряет на пол. В этом броске читаются негодование, разочарованность. Видно, что енот мгновенно утратил к Сене какой бы то ни было интерес.

Сеня хочет спросить, не следует ли держать диких зверей в клетке, во всяком случае пока они дома одни, но оставляет этот вопрос при себе, как и десятки других вопросов. Впрочем, по комнате Лены и не скажешь, что в ней обитает дикий зверь. На это намекают разве что плюшевая свинья с выпотрошенными внутренностями и еще дверцы шкафов, заклеенные скотчем. Обрывки и мотки скотча здесь почти повсюду — разных размеров, цветов. Сеня обращает внимание на странную картину на стене. На ней изображен великан высотой в дом, угрюмый и лысый, как будто вылепленный из глины, он стоит посреди типичного петербургского двора-колодца и заглядывает в окно, прямо в глаза смотрящему на картину. Его взгляд не сулит ничего хорошего. Картина расположена напротив кровати, то есть она — первое, что видит Лена, проснувшись. Что творится в голове у человека, который вешает напротив кровати такую картину? Сеня впервые задумывается, что за цветущим лицом Лены, за ее самоуверенным видом скрывается нечто болезненное.

Лена предлагает Сене место возле выпотрошенной свиньи и включает тиктоки с участием своего енота. У Лены популярный канал с десятком тысяч подписчиков, он называется «Великая мать енотов». Ее питомца зовут Николай Васильевич.

Почти на каждом видео енот Николай Васильевич что-нибудь рвет: газеты, коробки, салфетки и даже деньги. На одном из роликов енот кувыркается в ошметках сотенных и пятисотенных купюр. «Николай Васильевич, какая же ты гнида, — говорит закадровый голос Лены. — Ну и чем я, по-твоему, будут платить за жилье?» Больше всего Николай Васильевич любит уничтожать писчую бумагу. Серия таких видео подписана одинаково: «Николай Васильевич уничтожает второй том „Мертвых душ“, эпизод N». В одном из роликов куски бумаги горят в пепельнице. «Вот, горит, горит мой великий шедевр, что же я натворил!» — голос Лены озвучивает реакцию енота, который сидит перед пламенем с туповатым бесстрастным лицом. Пока Сеня и Лена смотрят ролики, их герой теребит собственный хвост, выискивая насекомых.

— Радуется жизни, — комментирует Лена. — Еще не знает, что завтра ему предстоит чистка ануса.

Енот на секунду замирает, как будто на него снизошло озарение, но тут же возобновляет занятие.

— Не очень приятная процедура, — продолжает Лена, смотря на Сеню взглядом специалиста, словно гадая по синякам под глазами, белкам глаз и цвету кожи, нужна ли и Сене такая чистка. Он невольно отводит глаза. — Вот так и мы, люди, — замечает Лена глубокомысленно, — болтаем о мелочах, смеемся и не подозреваем, что нам готовит завтрашний день.

Потом Лена встает, чтоб заварить травяной чай. В коридоре звучат приглушенные голоса, чей-то странный рыдающий смех. Сеня сразу догадывается, что этот смех принадлежит поэту Сергачеву. Сеня просит что-нибудь о нем рассказать: что Лена имела в виду, говоря про тяжелую ауру?

Лене явно не хочется обсуждать Сергачева: сперва она говорит через силу, но постепенно входит во вкус. Все детали в истории Сергачева цепляются одна за другую — настоящий карточный домик или фигура из домино. Как будто жизнь Сергачева писал сценарист-мизантроп, посвятивший себя методичному разрушению судеб героев.

Еще недавно у Сергачева была семья, хорошая работа в музее и любимое хобби — поэтическая студия, которую он возглавлял со студенческих лет. Но происходит инициирующее событие: жена объявляет ему, что беременна вторым ребенком. Семья больше не может ютиться в съемной однушке. Сергачев продает дедушкин дом в деревне и берет ипотеку в строящейся многоэтажке. Дом уже почти возведен, остаются только отделочные работы, но стоит Сергачеву выплатить первый взнос, как буквально в тот же день (быть может, в ту же секунду) главного подрядчика объявляют банкротом. Процесс замораживается. Жена винит в этом исключительно Сергачева и цитирует героя Никиты Михалкова из кинофильма «Жмурки»: «Да ты на ровном месте, на бильярдном столе можешь яму с говном найти и в ней утонуть». Кроме того, она объявляет, что больше не может терпеть его возни со стихами, его кружков, выступлений и заседаний, которым он посвящает все свободное время, игнорируя нужды семьи.

Беременная жена уходит с их общим ребенком к другому мужчине, а у Сергачева это вызывает только рассеянную улыбку. Он говорит им вслед: «Всего хорошего, дорогие». Сергачев пускает ситуацию с домом и ипотекой на самотек. В игру вступает его мама. Она начинает ходить на пикеты обманутых дольщиков, составляет коллективные письма и ищет юристов. После очередного пикета мама заболевает пневмонией. Она долго лежит в больнице и как будто бы даже излечивается, но потом ее разбивает паралич. Вместо того чтобы вложиться в лечение мамы, Сергачев тратит скромные накопления на книгу стихов, которую все равно не печатают. Через какое-то время он заболевает неприятной кожной болезнью, которая почти не поддается лечению.

И теперь он живет в коммуналке, больной и стареющий, совсем облысевший, с язвами на голове и руках, да вдобавок еще безработный. Быть уволенным из музея — тут надо по-настоящему изловчиться! Но подлинный ужас состоит в том, что Сергачев и не думает унывать. Он продолжает активную поэтическую работу, с прежним пылом участвует в вечерах, заседаниях, мероприятиях толстых журналов. Сергачев разъезжает по встречам на сгнившей «четверке», у которой нет даже зеркала заднего вида. Разъезжает с таким выражением, будто он африканский принц на осмотре владений. Находясь рядом с ним, Лена видит эту темную ауру, будто она что-то материальное, это энергия, которая продолжает тащить Сергачева в пропасть, а он в ответ расплывается в безмятежной улыбке.

Несчастный полусумасшедший поэт, который, возможно, живет в той же комнате, где когда-то жил Вагинов. «Неправдоподобно и вместе с тем предсказуемо», — резюмирует про себя Сеня. От этой истории его клонит в сон — он снова и снова зевает и, в конце концов, говорит, что ему пора. Сеня истощен, как и после недолгого разговора на кухне. Он не социофоб, он привык и умеет общаться с людьми, но в общении с жильцами коммуналки Сене как будто бы нужно предпринимать микроскопические, но непрерывные усилия, чтобы слушать и отвечать, просто присутствовать в разговоре.

Напоследок Лена опять уточняет у Сени про вонь: неужели он ничего не чувствует? Нет, разве что слабый можжевеловый запах благовоний. Немыслимо, что в комнате с диким животным так хорошо пахнет. Сеня желает Николаю Васильевичу успехов с завтрашней процедурой, смотрит на великана с картины и уходит к себе.

* * *

Оказавшись в своей комнате, Сеня подходит к окну и долго стоит и смотрит на белое месиво. Где-то там, за снежной завесой с трудом угадывается канал Грибоедова. И в нем, под слоями льда, текут непрозрачные воды Невы, в которой не разглядеть дна.

Сеня ложится в кровать и записывает голосовое сообщение для родителей. В нем он говорит про квартиру, хозяйку, жильцов, про поход в столовую и ортодоксального еврея, которому открывал дверь, но даже не упоминает про Лену. Сеня предвидит, что мама ухватится за симпатичную соседку и будет спрашивать по несколько раз в день: «Как там твоя Леночка?»

Сеня не помнит, когда в последний раз он просто лежал и смотрел в потолок. Паутина трещин его успокаивает. Но вдруг возникает неприятное чувство, нечто вроде ощущения чужого присутствия. Как будто кто-то стоит за шторой и изучает его. В то же время он понимает, что дело не в шторе. Сеня рыщет глазами по комнате, выискивая источник этих помех, дисгармонии. Он встает и ходит по комнате, приближается к шкафу. Взгляд Сени задерживается на полке с бельем. Он изучает свои длинные синтетические носки, трусы-боксеры из «Эйч энд Эм» с орнаментом из фруктов и ягод. Взгляд медленно опускается к нижним полкам.

Он долго и тупо смотрит на среднюю полку и вдруг замирает. «Трусы с ананасами. Мои трусы с ананасами», — думает Сеня. Он понимает, что кто-то рылся в его вещах и переложил трусы на другую полку. Нет ни малейших сомнений, что это сделал не Сеня.

Вообще-то Сеня до того рассеянный человек, что может и не заметить, если в комнате полностью поменяют мебель и ее расстановку. Но он становится щепетильным, внимательным, если речь заходит о нижнем белье. У Сени строгое правило для трусов: они занимают исключительно верхнюю полку. Своего рода пунктик, бзик, происхождение которого необъяснимо. Он скорее лишится пальца, чем сунет трусы на срединную или тем более нижнюю полку. Он органически неспособен воткнуть куда попало свое белье. Значит, пока Сеня ходил в столовую и смотрел тиктоки с енотом, кто-то был в его комнате, копался в вещах, уронил трусы и неаккуратно вернул на место.

Подозрение падает на Анну Эрнестовну. Она производит впечатление человека, который мог нелегально проникнуть в комнату, исследовать вещи, сделать определенные выводы, возможно, что-нибудь прихватить с собой и незаметно уйти, не испытав ни волнения, ни угрызений совести. Сеня собирается осмотреть остальные вещи, проверить, на месте ли деньги и паспорт, возможно, найти другие следы пребывания Анны Эрнестовны или кого-то еще. Но тут раздается стук в дверь.

Сене не хочется открывать, ему хочется притвориться спящим, и все-таки он подходит к двери. За ней стоит Лена в пижаме — уставшая и угрюмая. Она встает на цыпочки и заглядывает Сене через плечо.

— Воняет просто невыносимо, — говорит Лена. — Может быть, из твоей комнаты?

Сеня разводит руками. Он чувствует себя неуютно в чужих домашних штанах, которые к тому же малы и обнажают щиколотки. Это чувство почти заставляет его позабыть о трусах с ананасами.

— Не возражаешь, если я здесь понюхаю? — уточняет Лена.

Сеня делает шаг в сторону, пропуская ее. Лена тщательно инспектирует комнату, открывает дверь шкафа, принюхивается, приподнимает простынь, впивается взглядом в матрас.

— Странно, так странно, — все повторяет она.

Сене приходит в голову мысль, что вонь была только предлогом и Лена явилась к нему в ночи с эротическими намерениями. Он даже решает, что нужно ее поцеловать, но сразу же понимает, как глупо это будет смотреться. Девушка жалуется на нестерпимую вонь, а парень наклоняется и приоткрывает рот для поцелуя. Да и одета Лена явно не для соблазнения. Так ничего и не вынюхав, Лена уходит к себе.

Сеня полночи ворочается и размышляет — частично о трусах с ананасами, частично о Лене. Наверное, все-таки нужно было ее поцеловать. Сенин двоюродный дядя Витя всегда говорил, что женщины ценят напор и решительность. Правда, он отсидел за поножовщину и грабеж, а потом его убили в уличной драке. Вспоминая о дяде Вите и его противоречивой яркой судьбе, Сеня засыпает уже под утро.

## О кафе-мороженом «Елочка», каменных львах и об одиноком тролле

У Нины правильные черты лица, но глаза, волосы, кожа — все как будто бы выцветшее. Первое слово, которое приходит на ум, — «блеклый». Блеклая красота Нины. В ее походке, осанке и взгляде явственно читается неуверенность. Неуверенность так очевидна, что почти каждый случайный знакомый считает своим долгом поддержать Нину, повысить ее самооценку, открыть ей глаза на ее собственную красоту. Десятки, может быть, сотни раз Нина слышала эту формулу: «Ты слишком красива, чтобы…»

«Слишком красива, чтобы сидеть по вечерам дома» — от учительницы русского языка и литературы. «Слишком красива, чтобы поступать в пединститут» — от случайной женщины у стенда с результатами вступительных экзаменов. «Слишком красива, чтобы тусоваться с этими гоблинами» — от молодого сотрудника патрульно-постовой службы, когда Нину задержали вместе с группой толкинистов за распитие пива в парке. «Слишком красива, чтобы работать корректором» — от экс-начальника со слюнявым ртом. И сейчас Нина думает: «Слишком красива, чтобы лежать на грязном полу связанной, с кляпом во рту и ведром мочи под боком».

Из ставшего привычным угла Нина обозревает комнату. Вот что она видит: пол, кусок плинтуса, нижняя часть батареи. Если чуть извернуться, то можно поднять голову и увидеть окно, но у Нины нет никакого желания изворачиваться, что-либо предпринимать. Это странно, что Нина, которая просто ненавидит лежать, совершенно спокойно валяется на полу целыми днями. Как будто все процессы внутри остановились. Конечностей Нина почти не чувствует. «Может быть, они отсыхают из-за того, что ослаб приток крови», — думает Нина, удивляясь своему равнодушию. Возможно, она еще не признала реальность своего заточения.

Вдруг Нина чувствует резкую скручивающую боль в икроножной мышце. Ей кажется, что кто-то затолкал эту мышцу в советскую железную мясорубку и неторопливо начал вращать ручку. Нина издает слабый стон и слышит, как в темноте шевелится ее похититель. Он перелистывает страницы книги. В ушах Нины стоит непрерывный гул. Теперь икроножную мышцу взбивают, раскатывают и снова взбивают, как кусок теста. Боль уже не такая резкая, но все равно пронизывающая. Нина давит зубами на кляп, крепко зажмуривается и ждет, когда боль пройдет.

Нина воображает, что сидит на кухне у бабушки и лепит пельмени. Лицо и руки Нины покрыты мукой, а на бабушке нет ни крупицы. Ее фартук стерильно чист, как в рекламе порошка «Тайд». У бабушки прозрачные глаза и длинные белые волосы скандинавской колдуньи. Сама она ничего не лепит и строго следит за пальцам Нины.

Все эти дни, пока Нина лежит на полу коммуналки связанная, с вонючей тряпкой во рту, ее не покидает непривычное ощущение. И вот наконец она подобрала для него определение: это ощущение дежавю. Хотя Нину никто прежде не похищал, не связывал, не засовывал тряпку в рот, не держал на снотворном, не следил за ней из угла, листая страницы книги, она осознает, что уже переживала нечто подобное. Тот, схожий, опыт был куда мягче, но зато растянулся на долгие годы: Нина провела в домашнем плену бо́льшую часть школьного возраста. Бабушка говорила, что затворничество — необходимая мера: все дело в Нинином слабом здоровье. «Выхода нет, если хочется жить», — сказала она, когда Нину перевели на домашнее обучение. Нине так и не удалось узнать, была ли такая мера необходимой или вообще хоть сколько-нибудь оправданной. Но Нина знала наверняка, что бабушка проработала в районной поликлинике больше тридцати лет и могла достать любую справку.

В детские годы Нина до карикатурности напоминала комарика: была остроносой и тоненькой, с тоненькими конечностями и выпученными глазами. Нина страдала от постоянной головной боли. Бабушка говорила, что причина в таинственной родовой травме. Эта родовая травма, реальная или мифическая, делала Нину нетрудоспособной: голова начинала болеть сразу, как только Нина концентрировалась на чем-то дольше пары минут. К тому же у Нины было рахитическое сложение, а значит, на переменах ей угрожала смертельная опасность: здоровенные лбы — старшеклассники носились по коридорам как скоростные поезда — столкновения с ними Нина бы не пережила. В общем, ей оставались только щадящий режим и надомное обучение.

Нина не помнила, чтобы бабушка водила ее по врачам, чтобы родовую травму как-то лечили. Главным средством от родовой травмы была особая, заряженная у народного целителя вода натощак. Бабушка-врач называла ее живой водой, без которой Нина уже давно бы погибла. Сперва Нине нравилось на домашнем обучении. В школе учителя были раздраженными, грубыми, иногда просто свирепыми. Но в интерьерах бабушкиной квартиры, в меховых тапочках и с чашкой из фамильного сервиза они оказывались людьми милыми и задушевными, щедрыми на пятерки. Нина росла в Приозерске, и как раз в то время, когда она перевелась на домашнее обучение, в городе распространился слух о секте сатанистов, орудовавшей в окрестностях. Они якобы похищали домашних животных и иногда детей — расчленяли тела, приносили в жертву. Бабушка все время говорила об этих сектантах, живописуя и смакуя подробности: что и как отрезали или же отрубали, какие ощущения должна была переживать жертва по мере расставания с той или иной частью тела. Многим сверстникам Нины тогда запрещалось гулять одним и покидать пределы двора, Нине же не разрешалось выходить даже во двор без присмотра бабушки. А бабушка нечасто и неохотно покидала квартиру. Нина, впрочем, и не думала бунтовать: она была спокойной и покладистой девочкой. К тому же натуралистичные описания сатанинских ритуалов достаточно ее запугали.

Единственной подруге Нины Лере дозволялось приходить в гости еженедельно, но та почти никогда не пользовалась такой привилегией. Подруга жаловалась, что в этой квартире ей неуютно: в ней слишком темно и пахнет мокрыми шкурами. Кроме того, подруга считала, что бабушка Нины все время стоит под дверью и подслушивает их разговоры.

Нина круглосуточно сидела в этой огромной мрачной квартире — в просторном пыльном мешке. У нее была своя комната, все пространство которой съедала двуспальная кровать. Сбоку был втиснут крохотный столик, на котором едва умещались тетрадь с учебником. Поскольку бабушка почти все время спала, а половицы в квартире скрипели ужасно громко, Нина, чтобы не будить бабушку, не покидала комнаты. Сделав пару кругов, она сдавалась на милость кровати, сутками валялась в ней с книжками, вдыхая их едкую многолетнюю пыль. Кроме того, комната Нины почти не проветривалась: бабушка слишком боялась сквозняков. С переводом на домашнее обучение головные боли у Нины значительно участились, но с образом жизни и обстановкой бабушка это не связывала.

Нину лишили общения с мальчиками, что не мешало бабушке активно заниматься ее секспросветом. С врачебной непосредственностью и какой-то нечеловеческой брезгливостью к «половому зуду», которым почему-то так одержим род homo, бабушка описывала различные проявления сексуальной жизни. Без тени смущения говорила об интимных процессах, никогда не утруждая себя поиском эвфемизмов вроде «низ живота». Было неясно, к чему Нине эти абстрактные знания. Вероятно, бабушка думала, что мальчики в какой-то момент просто сгустятся из тьмы гостиной. Они сразу появятся, стоит дать слабину в гигиене, — как тараканы или клопы. Но даже поддержание идеальной чистоты не гарантирует избавления от паразитов. Мальчики и мужчины — это загадочные и гнусные существа, время от времени выпускающие в атмосферу облака спермы.

Нина прочла всю бабушкину библиотеку: полные собрания сочинений русских классиков, сотни томов серий «Библиотека всемирной литературы» и «Литературные памятники». Нина перечитывала из раза в раз романы Достоевского и Кафки, и мужские персонажи накладывались на собирательный образ мужчины, созданный бабушкой. Если Нина пыталась представить себе будущего парня, то в голове неизменно возникал нервный, худой и бледный юноша с роботизированной походкой. Он ходил из угла в угол, произносил путаный истерический монолог о Боге и Истине, после чего снимал штаны и давал в воздух очередной залп спермы.

Сексуальное просвещение началось очень рано — гораздо раньше, чем Нина стала задумываться о подобных вещах. Она не задумывалась о них очень долго, но все же этот момент настал. Просто однажды Нина увидела в окно пару подростков, которые целовались, сидя на лавочке возле подъезда, целовались, вульгарно раззявив рты, так, что с пятого этажа можно было разглядеть их языки. Парочка целовалась под невыносимо громкий скрип качелей: качели были пусты и, должно быть, качались от ветра. Скрип, на который Нина прежде не обращала внимания, вдруг стал доставлять ей острейшую боль — как от лечения зуба без анестезии. Этот случай запустил в голове Нины необратимый процесс. С каждым днем она все меньше ощущала себя чудом спасенной больной и все больше — пленницей, хитростью привлеченной в подвал, заточенной в нем, оставленной гнить заживо.

Теперь почти все свободное время Нина проводила возле окна в ожидании той парочки с языками или кого-нибудь вроде них. И даже если вместо парочек появлялась группа прыщавых гопников с «Ягуаром», Нина смотрела на них мечтательно — как на загорелых голливудских красавцев, растянувшихся на палубе яхты. Правда, теперь свободного времени было немного. Нина перевелась в десятый класс и начала готовиться к поступлению в институт. Из домашних учителей Нина больше всех сблизилась с Валентиной Дмитриевной, учительницей русского языка, и та настойчиво советовала ей поступать в пединститут имени Герцена. Бабушка вроде бы не возражала, хотя оговаривала, что Нина сможет учиться только заочно. Вскоре Нина начала замечать, что бабушка саботирует мероприятия, связанные с поступлением. Она упорно «забывала» купить нужные пособия и учебники и даже «забыла» отвезти Нину на день открытых дверей. Внушала, что подготовительные курсы — это пустая трата денег и времени. Валентина Дмитриевна вела с бабушкой долгие приглушенные разговоры на кухне, о содержании которых Нина почти ничего не знала. Что Нина отчетливо слышала, так это многократно повторяемое бабушкой словосочетание «родовая травма». Неизвестно, к чему бы это все привело, если бы и дальше развивалось по бабушкиному сценарию, но тут произошло непредвиденное событие.

За полгода до выпускных экзаменов у бабушки с Ниной случилась первая и единственная крупная ссора, которая разгорелась из-за мелочи. Нина вымыла пол в своей комнате, а бабушке показалось, что пол вымыт недостаточно хорошо, и она потребовала доделать работу. Нина саркастически ухмыльнулась: «А как же моя родовая травма? Ведь я могу и умереть от лишнего наклона головы. Может, тебе вымыть самой, если что-то не нравится?» Бабушка замерла и посмотрела на Нину маленькими прозрачными глазами. Она нахохлилась, как разъярившийся голубь, и начала гневный спич, который явно давно готовила. Нина не отступала и продолжала дерзить. Словесная дуэль быстро переросла в скандал с дикими бессвязными криками, который прекратился, только когда соседи снизу и сбоку стали стучать по батарее и в стену. Бабушка долго и театрально плакала в ванной, бормоча о «черной неблагодарности» Нины. Нину вся эта сцена совершенно не убедила, а только еще сильней укрепила в том, что нужно немедленно действовать. Если ничего не предпринять, то Нина так до конца жизни и останется в этом пыльном плену — изредка выбираясь во двор под унизительным бабушкиным конвоем.

Но Нина так ни на что и не решилась. На следующий день бабушка вела себя, словно никакой ссоры не было, и Нине пришлось подыграть. Потянулись привычные дни, внешне обыкновенные, но для Нины полные скрытого напряжения и тревоги. Прошло несколько месяцев, и однажды за ужином бабушка схватилась за сердце, вся затряслась, громко, ненатурально охнула, как будто снова вживаясь в роль артистки провинциального театра, и повалилась на пол. Когда до Нины дошло, что нужно звонить в скорую, она еще с минуту стояла у тела в каком-то древнем отупении. Потом она бесконечно корила себя за эту проволочку, которая, как сочла Нина, и стоила бабушке жизни. Когда Нина получала аттестат, ей показалось, что директриса и Валентина Дмитриевна смотрят на нее в упор тяжелыми взглядами следователей. Улыбнувшись им, Нина подумала: «Они знают».

* * *

Сеня сидит на кровати и снова и снова читает текст сообщения на экране смартфона. На его лице выражение озабоченности, едва ли не страха, хотя это текст совершенно невинного содержания: «Привет, как дела?))» От смайликов все холодеет внутри: только не эти двойные скобки! Сеня хорошо знает, что отправитель всегда пишет затем, чтобы сообщить неприятные новости. И все эти «привет» и «что новенького» для него слаще любовных прелюдий.

Это Леша Две Грязных Сплетни, научный сотрудник Пушдома. Болтливый женственный интриган, всегда мокрый и задыхающийся, в яркой рубашке и с шейным платком на вспотевшей шее. Леша — главный коллекционер скабрезных историй в филологическом Петербурге, хранитель тысяч гнуснейших сплетен. Отсюда и прозвище: о ком бы из общих знакомых ни зашла речь, у Леши найдется о нем как минимум две истории. И эти истории охарактеризуют любого знакомого с самой невыгодной стороны. Часть этих историй — просто курьезы, анекдотичные случаи, но в основном речь о мерзостях, настоящей отборной грязи, неприглядной, отталкивающей — на вас как будто сыплется содержимое урн из общественных туалетов. В осведомленности Леши о грехах и пороках сотен, если не тысяч людей есть что-то дьявольское. Леша всегда в курсе всех новостей отрасли: кадровые перестановки, конфликты, новые гранты, перемены в меню университетской столовой. И если новость способна вас огорчить, Леша незамедлительно вам ее доставит.

Наконец Сеня набирается сил и пишет Леше: «Привет, нормально». Через секунду приходит ответ: «Есть одна новостишка, Сень. Ты лучше присядь сначала».

«Уже сижу, Алексей», — с обреченностью смертника нажимает на кнопки Сеня. Он встает и ходит по комнате, пока Леша Две Грязных Сплетни что-то печатает. Сеня пытается вообразить себе логово Леши — то место, где он собирает данные, ведет обширную переписку. Сеня представляет бункер или пещеру, что-то вроде Batcave из вселенной «Бэтмена» — огромное и мрачное убежище сверхчеловека. Повсюду мониторы, блоки питания и датчики, настроенные на улавливание сплетен.

«Они нашли нового автора книжки о Вагинове, — сообщает Леша. — Ее будет писать Валаамов. Вчера он заключил договор, ему заплатили аванс. Насколько я знаю, он уже начал работу».

У Сени стучит в висках, он расстегивает верхние пуговицы на рубашке, снова садится и снова встает.

«Ты о чем?»

«Очень сочувствую, дорогой. Казалось, вот он, твой шанс, который выпадает раз в жизни! Нужно, как говорится, вцепиться и не отпускать. Но мы оба знаем, старик: всегда найдется тот, кто подставит подножку. Дело не в людях — речь о фундаментальном принципе, о каком-то скрытом законе природы. — Сеня не может не представлять, как чмокают губы Леши, как он откидывается в компьютерном кресле и закатывает глаза, отправив эту бессмыслицу. — Подожди, сейчас запишу голосовое».

В войсе Леша Две Грязных Сплетни приводит подробности. Заключив с Сеней устную договоренность и уже подготовив контракт, издатели серии ЖЗЛ неожиданно усомнились в Сене. Они осознали, что ему может не хватить компетентности для такой работы. Кроме того, их оттолкнула репутация Сени: до главного редактора дошли слухи о его необязательности и вольностях в обращении с фактурой.

Сеня садится перед ноутбуком и вхолостую барабанит по клавишам. Он не может поверить своим ушам. Ясно только одно: источник всех этих слухов — Леша Две Грязных Сплетни.

«Ну и что думаешь по этому поводу? Чего ты молчишь? Хочешь, обсудим это по телефону или даже по фейстайму».

Леша явно упивается этой ситуацией, но ему не хватает подробностей. Леше хочется слышать Сенин потерянный голос, видеть бледные щеки, дрожащие губы, выражение обреченности.

Сеня захлопывает ноутбук и просто сидит, глазея на штору. Происходит нечто абсурдное: почему издатели не связались с Сеней до того, как наняли Валаамова, почему он узнал об этом от Леши? А что, если они хотят, чтобы он работал параллельно с Валаамовым? Можно понять, зачем нанимать второго киллера для ликвидации цели: если заказчик хочет, чтобы цель устранили наверняка, лучше подстраховаться. Но «страховочный» писатель для книги серии ЖЗЛ? Зачем им две биографии теневого гения советской литературы?

Сперва Сеня хочет позвонить главному редактору и выяснить все напрямую. Но, взяв телефон, понимает, что этот вариант не в его духе. Он садится и принимается за письмо, но спустя пару минут осознает, что ему не хватает моральных сил даже на это. Он сочиняет короткое, резкое сообщение и сохраняет его в черновиках. Пока что Сеня решает придерживаться привычной стратегии: нервничать и хранить все сомнения при себе, накапливая переживания.

Сеня ложится и думает о своем конкуренте — о Валаамове. Это патриарх серии ЖЗЛ: он написал уже биографий десять-двенадцать. Валаамов сочиняет огромные тома за тысячу страниц, кропотливо рассматривая каждую деталь, исследуя под микроскопом каждую волосинку, с которой соприкасался герой книги. Он работает медленно, пишет наукообразно, монументально и немного уныло. Сеня тоже не отличается бойкостью пера, но зато у него есть несомненный козырь: эта квартира, в которой жил и работал Вагинов, в комнате с видом во внутренний двор. Нужно выжать из этого обстоятельства максимум. Сеня решает, что сегодня же подойдет к хозяйке и потребует переезда в комнату с отломанной ручкой, где никто не живет. Все заботы по переносу вещей он возьмет на себя. Если нужно, он готов заплатить сверху.

Тем временем в коридоре звучит рыдающий смех мужчины по фамилии Сергачев. Поэт, обманутый дольщик, сосед из еще одной комнаты с видом во внутренний двор. Поспешно накинув пиджак, Сеня выходит и натыкается на Сергачева. Тот почему-то стоит прямо возле Сениной комнаты, неподвижный, со скрюченными, как у тираннозавра, руками. Над чем он смеялся в голос, один, в темноте?

Сергачев — сгорбленный лысоватый мужчина с окладистой бородой-луковкой и затравленным взглядом. Он выглядит как одичавший монах-отшельник — одичавший до такой степени, что ему ничего не стоит поймать голубя и сожрать вместе с перьями. Лицо Сергачева покрыто крупными пятнами: они напоминают материки на выцветшей карте. На нем шерстяной свитер в катышках, от одного вида которого у Сени начинается аллергический зуд. Он видит, что вокруг воротника у Сергачева красная воспаленная кожа, но тот явно не замечает этого или не придает значения неудобству. С внешностью соседа не вяжутся его царственная улыбка и размеренный тон.

— Нас еще не представили, — говорит Сергачев, пожимая Сенину руку. — Но вы, наверное, обо мне слышали.

Сергачев, в отличие от остальных жильцов, сияет благожелательностью и радушием. По виду, ему осталось жить меньше месяца, но при этом Сергачева переполняет энергия.

— Несомненно, — говорит Сеня, церемонно склоняя голову. Здесь, в темноте коридора, среди заплесневелых коробок и сгнивших половиков, Сеня ощущает себя на светском приеме, он чувствует необходимость тщательно подбирать слова, изъясняться изысканно.

Сергачев неестественно усмехается, продолжая трясти Сенину руку.

— Мне о вас тоже рассказывали: книга о Вагинове — замечательное и полезное дело. Он преступно недооцененный поэт.

Про книгу о Вагинове Сеня успел сообщить только Лене, а она старательно избегает общения с Сергачевым. Выходя из комнаты, Лена всегда озирается, не маячит ли поэт-дольщик где-то поблизости со своей несчастливой аурой. Значит, либо Лена намеренно исказила ситуацию и она втайне общается с Сергачевым, либо тот выяснил про Вагинова другим, непонятным Сене, способом.

Сеня вспомнил о фотографии Вагинова у себя на столе. Черно-белый портрет писателя, на котором ему около тридцати. Вагинов болезненно исхудавший, с растопыренными ушами и вымученной улыбкой. Улыбаясь, он не разжимает губ — скрывая то обстоятельство, что у него почти не осталось зубов. На портрете стоит подпись и указан год съемки. Пожалуй, Сергачев даже больше хозяйки Анны Эрнестовны напоминает человека, который может нелегально проникнуть на чужую жилплощадь и порыться в личных вещах, не подумав о том, чтобы тщательно скрыть следы проникновения. Сеня представляет Сергачева, копающегося в его трусах, принюхивающегося к ним, так отчетливо, как будто видел это своими глазами.

Из темноты появляется Гаэтано, который одет несуразно: на нем одновременно клетчатая кепка, драный бомбер и восточные шаровары. Но его осанка и южноевропейское обаяние не позволяют думать об этом наряде как о безвкусном, колхозном, просто нелепом — рассудок подбрасывает слова «экстравагантность», «смелость», «небрежность».

Сергачев объявляет, что сейчас они вдвоем с Гаэтано отправятся в рюмочную, и предлагает Сене составить компанию. Сеня не любит пить и боится пьяных, но соглашается — он надеется, что во время застолья сумеет быстрее расположить к себе Сергачева и уже этим вечером попадет к нему в комнату, пощупает стены, посмотрит во внутренний двор. Что-то подсказывает Сене, что Вагинов жил именно в комнате Сергачева.

— Для нас такая компания — честь, ведь так, Гаэтано?

— Честь? — Гаэтано смотрит поочередно то на Сеню, то на Сергачева. Выражение лица у него настороженное: Гаэтано как будто подозревает, что эти двое пытаются над ним подшутить, пользуясь тем, что он иностранец. Задумавшись, он отвечает: — Если ты так говоришь, значит, наверное, это правда.

— Это наш Гаэтано. Его вокруг пальца не обведешь. — Сергачев улыбается так широко, насколько позволяет кожа лица, и натягивает на лысину шапку. Это шапка с завязками, на которой изображен зайчик из «Ну, погоди!». Тут Сеня вспоминает, что Вагинов тоже носил нелепую шапку с завязками, над которой часто подтрунивали. Образ Вагинова в вязаной шапочке и армейской шинели, сутулого и невысокого, с асимметричным лицом преследует Сеню, пока они выходят во двор и идут по каналу Грибоедова.

Рюмочная находится сразу же за углом, но компания пробирается к ней целую вечность. Движение затрудняют сугробы, ветер и почти что кромешная темнота: ни единой горящей вывески или фонаря, пустые, местами разбитые окна в домах дореволюционной постройки. Сергачев смотрит на Сеню с все возрастающим интересом, с улыбкой влюбленного, сгорающего от нетерпения. Время от времени он порывается заговорить о поэзии — но тут налетает новый порыв ветра и заталкивает ему в рот горсть снега, Сергачев закашливается. Он часто поскальзывается в своих утепленных кроссовках и один раз все-таки падает на брусчатку, но мгновенно подскакивает, бодро отряхиваясь. Сергачев всем видом пытается показать, что ничего страшного не случилось, хотя на секунду его лицо искажает гримаса боли и он начинает прихрамывать.

Рюмочная называется «Елочка». Поблекшая вывеска как будто украдена из детского сада: игривый шрифт, разноцветные буквы с гирляндой. Внутри высокие круглые столики, тусклые лампы, музыкальный автомат с погасшим экраном, переносной телевизор «Рубин» над стойкой. За стойкой — блондин средних лет с волевым подбородком, похожий на милиционера из советского фильма. Он глядит куда-то мимо вошедших, как будто надеясь рассмотреть за их спинами действительно важных гостей. Посетителей много, и все они на одно лицо: мужчины за сорок, в поношенной серой одежде, с землистыми лицами жителей катакомб.

«Наше терпение лопнуло», — вдруг говорит высокий простуженный голос из телевизора.

Сеня становится в очередь и изучает меню, в котором преобладают водка и бутерброды из двух ингредиентов. Он намерен придерживаться строгого плана: поощрять Сергачева читать стихи, высказывать комплименты, минимизировать количество употребляемой водки. Неожиданно Сеня оказывается перед барменом.

— Раньше здесь было кафе-мороженое, — сообщает он Сене, наполняя графин. Сеня изучает подбородок бармена, монументальные скулы. — Еще в советское время. Отсюда наше название — «Елочка».

С этим новым знанием Сеня оглядывает посетителей. Он воображает, что вместо рюмок водки перед ними стоят розетки с пломбиром и посетители со своими угрюмыми землистыми физиономиями ковыряют ложками в мороженом. На стенах едва видны изображения воздушных шариков — очевидно, уцелевшие от кафе-мороженого. Кафе-мороженое, захваченное пожилыми зомбиобразными алкоголиками. А может, это те же постоянные его посетители, которые повзрослели, — и место повзрослело заодно с ними.

Сергачев с Гаэтано расположились за маленьким столиком возле входной двери. Гаэтано сразу молча берется за дело: наливает рюмку за рюмкой и выпивает, ни с кем не чокаясь. Его лицо немедленно становится красным, на лбу выступают крупные вены, и теперь он напоминает тяжеловеса, который идет на рекорд.

— Я учусь у Гаэтано жизни, — говорит Сергачев, стаскивая с головы шапку. — Европейцы не обсуждают большие темы. Религия, философия. Для них это слишком пошло. Нужно говорить о простых вещах. И в стихах тоже. Понимаешь, особая ценность рутины, всего повседневного.

Он достает из кармана блокнот и начинает листать страницы. «Сейчас он будет читать стихи», — понимает Сеня. Вот так начинается поэтический вечер — внезапно, без предупреждения и плавного перехода. Пролистав примерно до середины, Сергачев декламирует:

— У тебя скопились грязные вещи,
И ты запускаешь стиралку,
Но засыпаешь,
Не дождавшись окончания стирки.

— О, — произносит Сеня.

— Так и нужно — без украшения, — говорит Гаэтано тоном ценителя дорогого вина.

Все идет по плану: Сергачев читает стихи, Сеня слушает и хвалит, Гаэтано пьет за троих. Сеня просто великолепен в роли умного слушателя. Когда Сене было лет восемь, отец взял его на свою лекцию о способах разработки рудных месторождений. Сеня не понял ни единого слова, включая предлоги, но сидел на первом ряду с таким вдохновенным видом, что несколько человек после лекции сообщили отцу: «У вас растет вундеркинд, настоящий гений».

Сеня чувствует, что и сейчас молчать с глубокомысленным видом у него получается первоклассно. Сергачев распаляется, читая свои короткие произведения о глажке белья, прогулке по супермаркету, засорившемся стоке. Сене начинают искренне нравиться эти простые стихи без рифмы. У Сергачева заканчивается блокнот, он находит какие-то другие стихи в интернете, прочитывает и их. Он начинает объяснять ту или иную строку, это приводит его к рассуждениям о сути и назначении поэзии. В речи Сергачева все отчетливее звучат властные, строгие нотки — кажется, он вот-вот заставит Сеню конспектировать свои высказывания.

Сеня догадывается, что переусердствовал, изображая заинтересованность. Сергачев уже ведет себя так, как будто общается с личным биографом. Возможно, Сергачев незаметно внушил себе, что новый жилец коммуналки въехал сюда, чтобы писать ЖЗЛ не о Вагинове, а о нем — поэте, обманутом дольщике. В планы Сени не входит разубеждение Сергачева, возвращение его в область реального — остается только надеяться, что он не зайдет в своей мании чересчур далеко.

Вдруг Сергачев говорит:

— Еще мало кто это понимает, но я делаю революцию в русской поэзии. Ведь, по сути, кто наши революционеры? Пушкин и Хлебников. И вот теперь я. Но это ужасно мало кто понимает.

Сеня оглядывается и замечает, что Гаэтано куда-то исчез. Посетители так и стоят без движения. Сеня смотрит на одного из них — насупленного, с черными взлохмаченными бровями и со стертой линией губ. Он очень похож на историка Юрия Кнорозова. Этот ученый-фанатик, спиваясь в петербургской клетушке, расшифровывал письмена цивилизации майя. Может, и этот мужчина, вцепившийся в рюмку, как хищная птица, тоже работает над чьими-то древними письменами у себя в коммуналке: алфавитом критян, хеттов? В это верится слабо, но какую-то тайную жизнь мужчина с бровями точно ведет. Возникает предчувствие: каждый из посетителей рюмочной скрывает что-то постыдное или даже противозаконное. Наверняка если полицейские наугад вломятся к любому из посетителей экс-кафе-мороженого «Елочка», то сразу найдут материалы для уголовного дела, и не одного.

— Это из-за того, что я живу в Петербурге, — жалуется Сергачев. — Все, что совершается в Петербурге, происходит как будто не по-настоящему, как во сне.

Интересно, а Сергачев когда-нибудь вспоминает о жене, детях, о своем не введенном в эксплуатацию доме? Кажется, даже ядерный взрыв не умерит его поэтический энтузиазм. Наконец Сене удается найти Гаэтано. Он слоняется между столиков с камерой и фотографирует посетителей. Гаэтано ведет себя достаточно нагло: сует объектив прямо в лица, нависает над столиками, что-то бормочет по-итальянски, щелкая затвором. Но никто не выказывает возмущения, даже, похоже, вовсе не замечает назойливого итальянца. Он возвращается к столику и выпивает очередную рюмку, а потом снова уходит.

— Послушайте, — Сеня обращается к Сергачеву, — а вы что-нибудь знаете про ту комнату, в которой никто не живет? Лена говорила, что это вроде как шубохранилище.

Во взгляде Сергачева читается легкое удивление: какое отношение это имеет к поэзии, к его творческому пути, к происходящей прямо сейчас революции в русском слове? Но он слишком воспитан, чтобы на это указывать.

— Никаких шуб в той комнате нет, — говорит Сергачев. — Просто Анна Эрнестовна в ней никого не селит.

— Но почему?

Сергачев чешет череп, покрытый коростами, и закрывает глаза, как от головной боли.

— Обычное суеверие. Кто-то из бывших жильцов покончил с собой, потом была банальная поножовщина со смертельным исходом, потом эта комната вроде сгорела вместе с жильцами, если не путаю, — короче, все это было очень давно, но Анна Эрнестовна считает, что у комнаты нехорошая аура.

«Нехорошая аура» — это словосочетание Сеня слышит уже второй раз за сутки. Похоже, у жильцов коммуналки оно в ходу, они употребляют его по поводу и без повода, и не всегда в верном контексте.

Сеня пытается выяснить подробности, но Сергачев не отвечает. Он о чем-то задумывается, и его лицо опять становится жутким — как у одичавшего монаха, жрущего голубей вместе с перьями, еще живых. Странная нестыковка: либо Лена, либо Сергачев врет о пустующей комнате. Но зачем им это вранье? К столу опять возвращается Гаэтано, без своей камеры, с мокрым лицом и красными страдальческими глазами. Какое-то время он изучает поверхность стола с траурной сосредоточенностью, как будто пытаясь опознать труп. Потом поднимает взгляд на посетителя за столиком по соседству. Это одинокий грузный мужчина с борсеткой.

— Ненормально, — вдруг говорит Гаэтано, тыча пальцем в борсетку. — Какое уродство. Как это называется?

— Это борсетка, — приглушенным голосом говорит Сергачев и отставляет от Гаэтано рюмку.

— Борсетка, — повторяет с брезгливостью Гаэтано. — Просто какой-то бред.

Мужчина поворачивает лицо в сторону Гаэтано. Сеня ожидает увидеть настороженную, может быть, даже ожесточенную гримасу, но посетитель с борсеткой рассеянно смотрит на Гаэтано и улыбается, как будто на него воинственно тявкает шпиц или чихуа-хуа.

— А где твоя камера, Гаэтано?

— Ненормально, — говорит Гаэтано и тянется к почти пустому графину. От сравнительно небольшой дозы водки он переживает метаморфозу за метаморфозой. В начале вечера Гаэтано вел себя как флегматичный и отстраненный турист, потом превратился в назойливого энергичного папарацци, а теперь стал трудным подростком, ищущим неприятностей. Он начинает отпускать громкие комментарии по поводу внешнего вида посетителей и бармена: их кошельков, курток, слишком крупных или устаревших телефонов, неправильного, чересчур грубого строения лиц. Гаэтано повторяет одни и те же слова с сильным акцентом:

— Ненормально. Ужас. Позор. Бред.

Никто из посетителей не собирается вступать с Гаэтано в конфликт, и все-таки Сергачев поспешно выводит его на улицу. Тут же, у входа в рюмочную стоят двое мужчин с лопатами, которые пытаются откопать нечто, затерянное в сугробах. В своей бледно-зеленой парке с капюшоном один из мужчин напоминает ликвидатора аварии на ЧАЭС.

— Какой-то бред, — говорит Гаэтано. — Что они делают, эти уроды?

Двое с лопатами то ли не слышат, то ли сознательно игнорируют Гаэтано и продолжают копать. В агрессии Гаэтано есть что-то отчаянное и мрачное — он начинает напоминать привидение, которое безуспешно пытается достучаться до мира живых.

Вероятно, чтобы избежать возможных конфликтов с прохожими, Сергачев ведет соседей по другому маршруту — через Никольский собор. Вокруг низкие дома с обрезанными углами, пустые окна, разбитые фонари, монструозные, отливающие синевой сосули. Эти трое как будто идут по заброшенным декорациям фильма о годах Гражданской войны. На одном из окон висит растяжка с номером телефона — логично предположить, что это номер агента или собственника квартиры, выставленной на продажу. Но в странной атмосфере района кажется, что телефонный номер — приглашение к беседе на отвлеченные, философские темы, к абсурдному разговору незнакомых людей посреди ночи.

Уже почти добравшись до дома, соседи замечают Артема. Он стоит под мостом, на гранитном причале и глядит на ледяную поверхность канала, слегка пригнувшись и засунув руки в карманы милитари-куртки. Артем до последнего не видит соседей, не реагирует на оклики Гаэтано и приходит в себя, только когда Сергачев хлопает его по плечу. Артем торопливо достает из кармана руку для рукопожатия, и в этот момент у него выпадает блистер с таблетками. Сеня и не заметил бы этого, если бы не поспешность, с которой Артем кинулся поднимать блистер. Артем явно не хотел, чтобы кто-нибудь прочитал название препарата. Может быть, что-то связанное с эректильной дисфункцией или с венерическим заболеванием?

— А Гаэтано опять напился, — говорит Сергачев тоном школьного ябеды и разводит руками. — Такой уж он человек.

— Похоже, он потерял камеру, — добавляет Сеня.

Артем оглядывает Гаэтано с сомнением. С неба медленно падает крупный снег, как в американских фильмах про Рождество. Кто-то невидимый на другой стороне реки сплевывает и сморкается.

— Гаэтано никогда ничего не теряет и не забывает, — произносит Артем. Он берет Гаэтано за плечи и разворачивает на сто восемьдесят градусов. Спокойно, без тени смущения расстегивает рюкзак, начинает копаться в вещах и почти сразу находит камеру. — Ну вот. Как я и говорил.

Гаэтано икает, приближается к самому краю набережной и застывает — с приспущенными штанами, расстегнутым рюкзаком, никогда ничего не теряющий, держащий все под контролем. В голове Сени возникает картина: Артем в его комнате так же спокойно, бесцеремонно достает вещи из сумки, нюхает, щупает, читает дневник, смотрит фото и листает сообщения на ноутбуке, перебирает трусы в шкафу, роняет, сует их обратно на полку. Анна Эрнестовна, Сергачев, Артем — всех их почему-то очень легко представить в качестве взломщиков.

Сене становится интересно, что Артем так внимательно изучал, затаившись во тьме под мостом как одинокий тролль. Оглядевшись, Сеня сразу же видит на замерзшей поверхности следы чьих-то лап — необычно крупных, трехпалых. Следы тянутся от одного края реки к другому и обрываются возле каменных львов на мосту. Можно подумать, что львы и оставили эти следы: перешли канал по воде, слегка срезав маршрут, и запрыгнули на пьедесталы, снова застыв как ни в чем не бывало.

— Там какие-то странные следы на снегу, — говорит Сеня, обращаясь к Артему. Артем глядит на Сеню безо всякого выражения. — Такое впечатление, что их оставили эти львы. Как будто они ожили, прошлись по Неве и вернулись на место. Смотрите, следы прямо к львам тянутся.

Снег усиливается. Соседи стоят без движения, игнорируя наблюдения Сени.

— Но даже если представить, что памятники способны ходить, у них не совпадут отпечатки с этими следами, — продолжает Сеня. — У львов другое строение лап. Я не присматривался специально, но у них вроде бы четырех- или даже пятипалые лапы. Если уж исходить из версии, что эти следы оставили памятники, то я бы подумал на тех гаргулий с фасада дома с часами. Дом городских учреждений, кажется? На Садовой улице. Я обычно не приглядываюсь к таким деталям, но тут почему-то отметил, что у них по три пальца. Такие характерные пальцы, широко расставленные — очень запоминающиеся. Когтистые крылья, жуткие рожи с клыками — и эти лапы. В ночной подворотне точно не хочется встретить этих ребят.

— Нетопыри, — откашлявшись, тихо произносит Артем.

— Что?

— Не гаргульи, а нетопыри, — уточняет Артем почти шепотом. Лицо у него все еще равнодушное, отстраненное. — На доме с часами.

— Ну, значит, нетопыри. Но все-таки кто мог оставить такие следы, если серьезно? Наверное, какие-то очень крупные птицы.

— А я вообще ничего не вижу, — говорит Сергачев.

Снег все усиливается, крупные снежинки сыплются непрерывно, скрывая трехпалые следы. В магазине у дома Сергачев берет четыре бутылки сладкого отечественного вина и банку шпротов. Оказавшись дома, в тепле Сеня чувствует легкое опьянение после рюмочной — он даже не заметил, как оказался в комнате Гаэтано, с меховой шапкой на голове. Вчетвером соседи набились в его крохотную каморку без окон — скорее всего, раньше это была комната для прислуги.

Обстановки здесь практически нет: вместо бельевого шкафа одна перекладина, на которой висят штаны, пара белых рубашек и туго набитый спортивный мешок. Белые стены оклеены полароидными снимками. На всех изображены неказистые петербуржцы преклонного возраста, запечатленные в рюмочных, в вагонах метро, на автобусных остановках, на набережных с удочками в руках. Фотографии расклеены хаотично. Стена в комнате Гаэтано напоминает доску следователя из фильмов про серийных убийц, который пытается найти связь между похожими преступлениями. Сам Гаэтано спит, полулежа в кресле-мешке, которое, похоже, и служит ему постелью. В комнате нет стульев, так что Сеня садится прямо на пол. Сергачев занимает место на подоконнике и по временам бросает на Сеню томные взгляды: ему явно хочется говорить о стихах, но он чувствует себя скованно рядом с Артемом. Артем же не ощущает никакой скованности: он отрывает от стен фотографии, рассматривает их и бросает на стол. Он действует по-хозяйски, то и дело поправляя дужку очков, заклеенных изолентой, и подтягивая штаны. Неожиданно он говорит:

— А что, если Гаэтано шпион?

Сеня глядит на храпящего Гаэтано, у которого изо рта свисает нитка слюны. Прядь волос у Гаэтано испачкана в масле, потому что, сунув руку в банку со шпротами, он вытер пальцы о свою голову.

— Типичный шпион, — реагирует Сеня.

— А ты думаешь, все шпионы выглядят как Джеймс Бонд? — Артем приближается к Гаэтано, убирает маслянистую прядь с его лба. — Вот мне интересно, на что он живет. И зачем фотографирует всех этих людей? Зачем развесил эти снимки на стенах?

Сеню начинает слегка раздражать самоуверенный тон Артема, его упорство в обосновании очевидно бредовой идеи. Он хочет сказать: такую халупу можно снять и без дотаций от иностранных спецслужб.

— При всем уважении все-таки сложно поверить, чтобы такая бедная страна, как Италия, тратила миллионы на создание шпионской сети по всему миру. С агентами, которые спиваются в коммуналках и фотографируют других пьяниц.

— Не все шпионы выглядят как Джеймс Бонд. — Артем презрительно улыбается и тычет вилкой в банку со шпротами. Сергачев тянется к бутылке вина, отпивает из горла, и тут Сеня замечает очередную странность. Сергачев прикладывается к этой бутылке уже в третий или в четвертый раз, но вина в ней не убавляется. В рюмочной Сергачев тоже не отлипал от рюмки, но Сеня не помнит, чтобы он сделал хотя бы глоток. Ну и что из этого следует?

Сеня поднимается со стаканом в руке, делает неосторожный жест и проливает немного вина на рубашку Артема. На темном фоне пятна почти не видны, да и сам Артем не подает виду, что огорчен, но, приблизившись к Сене, говорит шепотом:

— Ты что натворил, идиот? Видишь, что ты наделал?

Лицо Сени принимает жалобный, виноватый вид, он пытается извиниться, но слова застревают в горле: он обескуражен грубостью, резким тоном Артема, которого Сеня никак не заслуживал.

— Так нажрался, что двух слов не может связать, — обращается Артем к Сергачеву. Тот кротко смотрит на эту сцену: сочувствуя Сене, но опасаясь Артема. На его лице мелькает какое-то соображение, но он оставляет его при себе. Вдруг Артем хватает Сеню за шкирку и выпроваживает из комнаты. У Артема это выходит почти не грубо, деловито, бесстрастно, как будто он имеет дело с неодушевленной тушей.

Перед Сеней закрывается дверь, и на прощание он слышит обрывок фразы: «…Единственную рубашку засрал этот толстый дебил. Сынок маменькин». Все это случилось так быстро и как-то безжалостно — Сеня не успел ничего понять, не успел объясниться, не успел испытать ни досады, ни возмущения, ни страха. С таким обращением он не сталкивался никогда: выпнули, как беспризорную собачонку.

Сеня привык сидеть в кресле, закинув ногу на ногу, вальяжно отпускать комментарии, а тут его уже куда-то тащат за шкирку, вышвыривают. Очень обидно и унизительно. Бесславное завершение вечера, во время которого Сеня очень старался произвести впечатление, быть вежливым, обходительным. Ему казалось, все хорошо: он чинно сидит, поддерживая светскую беседу — но вдруг он что-нибудь упустил? Может, Сеня нарезался как свинья и сам того не заметил? Но ведь невозможно напиться с полрюмки водки и полглотка вина.

Сеня заходит в свою комнату и не раздеваясь ложится в кровать. Наедине с собой, в темноте он находит быстрый ответ: Артем его ненавидит. Банальная личная неприязнь, основанная на чистой физиологии. С Сеней это происходит с самого детства: некоторые люди вдруг начинают неистово его ненавидеть просто за внешний вид, за звук его голоса. Они навешивают на него обидные ярлыки: «маменькин сынок», «баба». В детстве такие люди били его, отбирали деньги, с возрастом неприязнь стала скрытой и опосредованной. Где бы Сеня ни находился, что бы ни делал — рядом всегда найдется такой человек. Но вот за шкирку его еще не вышвыривали. Крайне обидно, если подобное происходит, когда тебе почти тридцать лет. Когда ты одет в глянцевый синий костюм, подаренный мамой.

Сеня так и не снял шапку, он опускает ее на глаза и сразу же засыпает — как попугай, когда колпаком накрывают клетку. Во сне Сеня часто переворачивается, мычит и храпит. Сене кажется, что кто-то сидит прямо у изголовья и наблюдает за ним, но ему не хочется проверять эту гипотезу. Наконец он слышит отчетливый скрип половиц. Сеня садится в кровати и смотрит прямо перед собой. Дверь комнаты распахнута настежь, и из коридора доносится приглушенный шум. Сеня встает и зажигает свет. Неужели он так и спал с открытой дверью? Как получилось, что он ее не закрыл?

Сеня долго прислушивается, после чего выходит за дверь. Сперва Сеня слышит голос Лены. Он идет из ее комнаты, вкрадчивый, утешающий — похоже, она говорит с енотом, пытается его ободрить после чувствительной процедуры. В глубине коридора горит слабый свет. Сеня идет на звук журчания и видит стоящего посреди туалета Гаэтано: он писает, стоя в неудобной позе, со средней дистанции, привалившись боком к стене. Похоже, струя бьет неточно и попадает на пол. «Не все шпионы выглядят как Джеймс Бонд», — повторяет Сеня и возвращается в комнату.

## О поисках отвертки, коварном пуэре и об умирающих бойфрендах

Сеня просыпается и замечает, что смотрит на мир как будто через полупрозрачную пленку. Поочередно прикрывает глаза. Вчера он резко уснул и забыл снять линзы, и вот теперь оказалось, что одна из них, та, что была в левом глазу, исчезла. Сеня осматривает постель, но находит только какую-то труху, которая за ночь высыпалась на матрас.

Сеня берет туалетную бумагу и, зажмурив глаз без линзы, отправляется в туалет. Он ожидает увидеть нечто ужасное после вчерашних подвигов Гаэтано. Но туалет относительно чист. Унитаз возвышается на постаменте из кирпичей и напоминает трон. Сеня всякий раз испытывает неловкость, садясь на него. Такая посадка как будто обязывает к чему-то особенному. Ему хочется сказать: право, я недостоин. Как только Сеня усаживается, лампочка над головой начинает жужжать. Лампочка в туалете слишком большая и яркая для этого помещения, и она освещает многое из того, что не стоило бы освещать. Лампочка жужжит и гудит с яростью, как будто кто-то внутри бьется, пытаясь вырваться.

Ерзая на своем неуютном троне, Сеня вспоминает строки из набоковского «Бледного огня»:

Покойники, кроткие покойники — кто знает? —
Живут, быть может, в вольфрамовых нитях,
И на моем ночном столике горит
Умершая невеста другого.
И может быть, Шекспир затопляет целый
Город бесчисленными огнями…

Сеня воображает привидение Вагинова, запертое внутри лампочки: оно мечется в грушевидной клетке, пытаясь сообщить своему биографу Сене нечто важное. Хотя если бы Вагинов жил в лампочке, она наверняка была бы маленькой, тусклой и включающейся через раз. Вагинов не любил электричества — он отказался его у себя проводить и обходился свечами и естественным освещением. Но живший в той же квартире монтер не понимал таких странностей и провел электричество писателю насильно, за свой счет. Вагинов не посмел перечить соседу из деликатности и доживал свой век при свете ламп.

Сеня задумывается, стоит ли вводить эту цепь размышлений в книгу. Он садится за стол, открывает сайт «Ситиволс» и читает статью о доме, в котором теперь живет. Этот дом по набережной канала Грибоедова, номер 105, был построен по проекту архитектора Соколова в 1790 году, после чего перестраивался.

> «Дом дожил до нашего времени в каком-то удивительно патриархальном виде — что с фасадов, что со двора. Двор такой удивительный и симпатичный, так разнообразны его уголки… Квартал, в котором находится дом, следуя за изгибом канала, имеет необычную форму. Поэтому многие здания и дворы, в свою очередь, имеют формы самые причудливые… Во дворе сохранилось порядочное количество каретных сараев, которые, кажется, используются по назначению. <…> Поэт и прозаик Константин Константинович Вагинов (Вагенгейм) проживал здесь с 1920 по 1934 год (вплоть до смерти)».

Сеня открывает окно текстового редактора и пытается что-то написать, но стол слишком сильно шатается. Сеня залезает под него, долго изучает конструкцию и приходит к выводу, что она вполне прочная — нужно лишь подкрутить шурупы.

Сеня спускается вниз, на улицу, осматривает двери каретных сараев и внутренний двор. Потом идет в продуктовый, берет что-то к завтраку. Поднимается по ступенькам, разглядывая перила с золотым напылением и стены, окрашенные в пунцовый цвет. «Прямо как в цирке. Или на скотобойне, наверное», — размышляет Сеня. Он звонит в дверь Анны Эрнестовны, но никто не подходит. Второй день Сеня пишет ей и звонит, но Анна Эрнестовна как будто скрывается.

На кухне Сеня застает Лену, одетую в безразмерный свитшот, леггинсы и меховые тапки. Она стоит перед шкафчиком и к чему-то принюхивается. Ее ноздри немного воспалены. Лена достает из шкафчика пакеты, свертки, коробки и тщательно их обнюхивает.

— Опять воняет?

— Это само собой. Но еще у меня пропала крышка от чайника.

Из-за утраченной линзы у Сени долго не получается сфокусировать взгляд на деревянной доске, где стоит заварочный чайник без крышки. Из него идет пар. Возле чайника лежит тряпка — такая ветхая, что можно предположить, будто бы ей протирали стол еще во времена Вагинова. Может, это и есть источник вони? Сеня наклоняется и осторожно нюхает тряпку.

— Крышка была тут еще десять минут назад, — говорит Лена. — Пошла проверить Николая Васильевича, возвращаюсь — а крышки нет. Ну и как это объяснить, по-твоему?

— Значит, кто-то украл.

Лена кивает и шмыгает носом. Сеня возвращается в комнату, по пути натыкаясь на разные предметы, снова смотрит на стол, на стул, на портрет Вагинова. «Мне нужна отвертка, — думает он. — И еще упаковка линз».

В воображении Сени возникает фигура ночного вора, который проникает к нему в комнату, склоняется над беспомощно спящим автором будущей книги о Вагинове, аккуратно приоткрывает его левый глаз и похищает линзу. Наверняка это он украл и крышку от чайника. В это время кто-то стучится в дверь. За дверью стоит Сергачев, одетый в новый, не по размеру костюм из вельвета. Рукава пиджака полностью закрывают запястья.

— Как вам? Ничего? — Сергачев делает шаг в комнату, разводит руки и поворачивается, давая рассмотреть себя со всех сторон.

Сеня рассеянно изучает пиджак и говорит:

— У вас, случайно, не найдется отвертки?

— У поэта? Отвертки? — Сергачев горестно улыбается. — Боюсь, что отвертки нет.

— Крестообразной отвертки небольшого диаметра. Чтобы подкрутить шурупы в столе.

— У меня как раз выходной, так что могу отвезти в строительный магазин.

— Это был бы настоящий подарок судьбы.

— Мне это только в радость.

Какое-то время они молча стоят. Затем Сергачев смотрит куда-то в сторону и добавляет:

— Похмелье просто зверское.

— Это уж точно. Да.

— Ну, я буду внизу. — Сергачев выходит из комнаты. — Знаете, что Гаэтано сказал про мой сегодняшний образ в этом костюме?

— Что же?

— Что у меня стиль убийцы. — Сергачев выжидательно смотрит на Сеню.

— Стиль убийцы? Наверное, — отвечает Сеня. — Но тогда нужно подшить рукава. С такими длинными рукавами не очень удобно прицеливаться.

— Вы правы. Конечно же. — Сергачев обиженно надувает губы и исчезает во тьме.

Сеня одевается в свой глянцевый синий костюм и синтетические носки, выключает ноутбук и, перед тем как уйти, запоминает, что где стоит в комнате, фотографирует обстановку, пересчитывает наличные и прячет их в наволочку. Если кто-то проникнет в комнату, пока они с Сергачевым будут в строительном магазине, Сеня это заметит.

В коридоре он снова встречает Лену. Она стоит в темноте у вешалок и осторожно нюхает куртку Сени.

— Воняет?

— Не от твоей куртки.

Сергачев припарковал машину на набережной. Над ней нависает сосулька размером с рыцарский меч. Ржавая «четверка» телесного цвета выглядит еще хуже, чем Сеня предполагал. Невозможно поверить, что она на ходу. Зеркала заднего вида со стороны водителя нет — вместо него культя, обмотанная промасленной тряпкой. В салоне — терпкий животный запах, обивка у кресел содрана, повсюду куски грязного поролона, оголенные провода, мусор, голубовато-белые пятна от плесени. В салоне холоднее, чем на улице, потому что у Сергачева сломана печка. Поэт рассказывает, что она сломалась недавно, хотя очевидно: он ездит так много лет. Сене очень не хочется садиться в эту машину, но он подчиняется обстоятельствам. Он полагает, что после поездки одежду нужно будет свалить в кучу и сжечь. При условии, что он доживет до этого «после».

— С богом! — весело говорит Сергачев, заводя мотор. Сеня кивает и берется за ручку над боковым окном. Он не отпустит ее до конца поездки.

Сергачев, несмотря на отсутствие зеркала, перестраивается часто и смело. Позади раздаются визг шин и неистовые сигналы клаксона. Каждый раз, когда скорость снижается, Сеня с трудом сдерживается, чтобы не открыть дверцу и не сбежать. Кажется, что выпрыгнуть из машины на ходу безопасней, чем продолжать поездку. Помимо стиля вождения Сергачева Сеню пугает и угнетает упрямая жизнерадостность соседа. Вот и сейчас Сергачев улыбается так, будто едет на кабриолете по побережью Ниццы. Ледяной ветер обдувает пятнистое лицо Сергачева. Несчастливая аура волочится за ним, как привязанные к заднему бамперу жестяные банки.

Что же дает Сергачеву силы не просто продолжать жить, но еще и радоваться? Сеня чувствует растущую неприязнь к Сергачеву — отзывчивому, доброму человеку, предложившему отвезти его в строительный магазин. «Окажись я на его месте, в ту же секунду рванул бы ручной тормоз, вышел из машины и прыгнул в Неву», — думает Сеня. Он прокручивает в голове картины самоубийства Сергачева одну за другой: как тот прыгает с камнем на шее (или без камня) и разбивается насмерть о воду или, не долетев до нее, падает между пролетами моста. Сергачев лежит с раздробленными ногами и бормочет стихи. Фантазии оказывают на Сеню успокоительное воздействие, и вскоре он чувствует почти что умиротворение. Его мысли вновь начинают крутиться вокруг Вагинова и комнат с видом во внутренний двор.

— Мне нужна эта ничейная комната, — произносит вслух Сеня. «Четверка» останавливается на светофоре. С ней вровень встает «газель» — идеально вымытая, сверкающая на солнце. Немолодой лысый мужчина за рулем «газели» агрессивно жестикулирует, что-то показывает Сергачеву. Похоже, водитель «газели» просит его опустить стекло. Сергачев улыбается, старательно не замечая знаков. Водитель «газели» достает из-под сиденья монтировку и демонстрирует Сергачеву. Что-то кричит. Загорается зеленая стрелка: Сергачев планировал ехать прямо, но он трогается вправо, вклинивается в группу поворачивающих по стрелке машин и покидает перекресток.

— Чего вы так зациклились на этой ничейной комнате? У вас самого лучшая комната в доме — просторная, с идеальным видом, — говорит Сергачев.

— Есть вероятность, что в этой ничейной комнате жил Константин Вагинов.

На грубом и нездоровом лице Сергачева появляется нетипичное выражение: как у чопорной дамы, чей муж напился и во всеуслышание стал вспоминать сексуальные похождения молодости.

— Вагинов, ну конечно. — Сергачев бьет по тормозам, и сзади опять сигналят. — И как вы собираетесь переехать в ту комнату?

— Договорюсь с Анной Эрнестовной.

— Анна Эрнестовна удивительная. Лично я впервые встречаю хозяйку, которую нужно прямо преследовать, чтобы заплатить за жилье. Заходил к ней вчера с деньгами, а она не открыла. Хотя точно была у себя. Звоню Анне Эрнестовне и слышу за дверью звонок и то, как она что-то роняет и потом берет трубку. Я слышу ее голос одновременно в трубке и из квартиры: «Извините, не могу говорить, я сейчас в Гатчине. Катаюсь на лодке» — или что-то вроде того. Я и ушел. Подумал: ну ладно.

— А я до сих пор не могу отдать ей залог. Хотя в договоре написано, что она его получила.

— Она вас не поселит в той комнате.

— Но почему?

— Я вам объяснял.

— Из суеверных соображений.

— Да. Нехорошая комната.

— Меня такие вещи не очень пугают.

— Но ведь речь и не о вас, — в голосе Сергачева звучат жесткие нотки. Выражение лица Сергачева вновь заставляет вспомнить диких монахов, заживо пожирающих голубей, крыс, полевых мышей — всех, кто попадется в их руки. Он сворачивает на парковку и почти прижимается головой к лобовому стеклу, выискивая свободное место.

Сергачев привез Сеню в огромный строительный гипермаркет, но в нем не нашлось нужной отвертки. Бесконечные ряды бетономешалок, тросовых подъемников, бензогенераторов, циркулярных пил. Десятки или, может быть, сотни видов того, что среднестатистический человек никогда не купит, — и при этом пустые полки для отверток. Консультант с фигурой боксера-тяжеловеса говорит, что остались только немецкие отвертки с фиберглассовой ручкой за 5500 рублей.

— Это грабеж, — боязливо говорит Сергачев. — Пяти тысяч пятисот рублей не стоит и весь магазин.

Консультант качает в ответ головой: «Сомневаюсь».

— Просто безумие. В строительном магазине нет отвертки, — возмущается Сергачев, пока они идут к выходу.

— Напишите об этом стихотворение, — огрызается Сеня. Он опустошен: рисковал жизнью ради отвертки, но ничего не добился.

Сеня и Сергачев с трудом протискиваются мимо людей, стоящих в очередях у касс. Сергачев надолго застревает возле автоматических дверей, которые отказываются перед ним открываться.

Они так и не пропускают Сергачева, и поэт, обманутый дольщик выходит через обычную дверь. Автоматические двери открываются перед следующим посетителем. Сергачев идет с высоко поднятой головой. Они с Сеней садятся в машину.

На обратном пути у «жигулей» отваливается днище или какая-то другая массивная деталь. Звучит страшный грохот, проклятия, гудки. Сеня и Сергачев несколько раз глохнут на светофоре, но все же благополучно приезжают домой. Огромной сосульки размером с рыцарский меч уже нет, ее обломки лежат у входа в арку.

К концу поездки Сене становится наплевать на отвертку, на стол, на Анну Эрнестовну и на пустую комнату — ему просто хочется лечь и забыться сном. Вместо облегчения от того, что остался жив, он чувствует только опустошение. Сеню не покидает чувство, что его одурачили, заставили выполнять идиотские действия для шоу «Скрытая камера». Кроме того, ему кажется, что, проведя столько времени в сергачевской машине, он подхватил какую-нибудь неизлечимую кожную болезнь. Но когда Сеня и Сергачев поднимаются на третий этаж, поэт вдруг произносит торжественным тоном:

— Сеня, а заходите ко мне. Приглашаю на чай с печеньем.

— К вам в комнату? — недоверчиво интересуется Сеня. Он чувствует, как усталость и подавленность медленно отступают. Возможно, все было не зря. Впереди маячит комната с видом во внутренний двор — пленительный великолепный мираж, тающий с каждой минутой.

Сергачев кивает, помогая Сене высвободиться из пуховика. Они долго топчутся в темноте коридора, наступая друг другу на ноги и извиняясь. Сеня без конца повторяет: «Только если это удобно. Не хочу вас смущать». На что Сергачев отвечает: «Ну что вы. Для меня это честь. Огромная честь, поверьте».

В жестах и мимике Сергачева снова читается нетерпеливость влюбленного. Ему хочется как можно скорее укрыться с Сеней там, где их не побеспокоят, — пить чай с печеньем, размышлять о сути поэзии и читать стихи. Сеня жадным взглядом впивается в комнату. Сергачев тем временем торопливо закрывает дверь на щеколду — на нижний и на верхний замок.

Комната Сергачева загромождена вещами. Массивный дубовый стол у окна, массивный шкаф и глубокое кресло. Грязные пятнистые стены кажутся продолжением тела поэта-дольщика. В проеме массивного шкафа сидит, свесив ноги, кукла балерины — выражение лица у куклы бандитское.

Сеня подходит к окну и глядит вниз. Маленький полукруглый двор с переполненным мусорным баком. Разворошенные пакеты, величественные холмы снега в желтых узорах собачьей мочи, три каретных сарая. Окна напротив пусты. Вид, который претерпел минимальные изменения со времен Вагинова. Сеня очень долго смотрит в окно, пытаясь насладиться моментом. Он может цитировать роман Вагинова «Козлиная песнь» большими кусками и сейчас вспоминает один из них.

Неизвестный поэт оторвался от чтения, от расставления книг по полкам, от рассматривания монет. Был третий час ночи. Мимо портьер, наглухо опущенных, по черной лестнице он сошел на пустынный двор, ослепительно освещенный огромным висячим фонарем. Удивленный дворник выпустил его из-под ворот и видел, как юноша убегает по широкой улице по направлению к Невскому. Шел дождь мелкий, косой.

Сеня ходит по комнате, изучая трещины на полу, потолок и стены. В одном месте слегка отошел кусок обоев. Забыв о существовании Сергачева, Сеня тянет за краешек, обнажая скрытый за обоями слой. Он видит желтый газетный лист, но по крошечному фрагменту, доступному глазу, его невозможно атрибутировать. Судя по бугристой поверхности, за газетой есть еще один слой. Невероятно. Комната, в которой, может быть, жил его любимый писатель Константин Вагинов. Где он сидел сперва при свечах, а потом под электрическим светом, сочиняя свои странные гипнотические романы: «Козлиную песнь», «Труды и дни Свистонова», «Бамбочаду» и неоконченный роман «Гарпагониана» — лучший, по мнению Сени. Вот Вагинов сидит за столом: тесный пиджак, черные до блеска волосы зачесаны на косой пробор, костистое лицо с крупным носом, глубокая ямка на подбородке, делающая лицо асимметричным. Он пишет короткий абзац, вскакивает и подходит к окну, чтобы взглянуть на двери сараев. В это невозможно поверить.

Внезапно возникает вопрос: ну и что Сене дает это знание? Он чувствует нечто особенное? То, за чем он так маниакально гоняется? Честный ответ вряд ли обрадует Сеню. Просто Сеня очень сильно устал: эта поездка выпила из него все соки. К тому же, возможно, он просто ошибся комнатой. Дух Вагинова здесь ощущается слабо: пожалуй, им не пахнет совсем. Зато ощущается нечто другое. Странный, неведомый прежде запах. Не очень приятный. Сеня вспоминает про сергачевскую ауру. Возможно, она до того сгустилась, что стала материальной? Может быть, это та самая вонь, которая так беспокоит Лену?

Сергачев между тем достает с полки термос и разливает чай. Густая и черная, давно остывшая жижа. Перезаваренный пуэр. Скосив взгляд на столик с чаем, Сеня вдруг замечает два безумных остекленевших глаза, которые таращатся на него. Сперва Сеня отшатывается, но потом понимает, что это всего лишь картина: портрет Сергачева, написанный в экспрессивной манере. Ярко-красная клякса с глазами монаха-отшельника. Лицо, утратившее четкие рамки.

— Так меня изобразили поклонники, — говорит Сергачев с напускной небрежностью. Кажется, эту фразу и позу, в которой она произносится, Сергачев репетировал сотни раз. — Этот портрет долго висел на стене, но сейчас он меня немного нервирует. Угощайтесь. Вкуснейший пуэр. Идеальный напиток с похмелья.

Со слабой надеждой неясно на что Сеня опять озирает всю комнату и наконец садится напротив Сергачева. Чашка, в которую тот налил чай, не производит впечатления чистой. По краям плавает какая-то белая пена. Сеня решает, что это остатки чистящего средства, и делает пару мелких глотков. Расположившись удобнее, он смотрит на куклу балерины в шкафу.

— Это моя муза, — комментирует Сергачев. — После того как она здесь появилась, я придумал все свои программные стихи. Ведь стихи — это вспышка или, лучше сказать, взрыв. Они появляются в голове целиком, нужно просто перенести их на бумагу. Знаете, что такое писать стихи?

— Нет.

— Это значит транслировать мгновенные чувственные состояния.

Сеня делает еще пару глотков. И тут кое-что происходит. Сеня вдруг чувствует, что все предметы оказались вне зоны его досягаемости. Они немного покачиваются, как водные растения. Сеня ощущает слабость и легкую тошноту. Сергачев разглагольствует о природе вдохновения и других подобных материях, и его голос медленно отдаляется. Сеня обращает внимание, что к своему чаю Сергачев так и не притронулся.

Сеня встает и делает пару шагов в сторону двери, потом снова садится. Ему кажется, что у него не получится встать. В конечностях начинает покалывать, кончики пальцев немеют, а глаза закрываются сами собой. Глухой голос Сергачева доносится уже как будто из-под толщи воды. Сон накатывает на Сеню волнами — сон и легкая тошнота. Думая, что общается с Сергачевым во сне, Сеня говорит ему прямо:

— Нет у вас никакого похмелья. Вы только притворялись, что пили вчера. Но зачем?

Сергачев отвечает обеспокоенным тоном. Сеня вылезает из кресла, доходит до двери и принимается отпирать замки, но пальцы с трудом повинуются. Сергачев увещевает, кладет руку ему на плечо, Сеня ее стряхивает. Сеня видел много подобных сцен в фильмах, но еще больше — во снах. В них он спасается от маньяка, пытаясь как можно скорее открыть дверь, но дверь оказывается из желе или сахарной ваты, и он тонет, задыхается в ней — что-то в таком роде. На секунду возникает предчувствие, что сейчас Сергачев ударит Сеню чем-то тяжелым. И Сеня очнется спустя много часов на полу, связанный и проведет остаток дней, слушая стихи Сергачева.

Повернув голову, Сеня замечает на полке возле двери груду мелких вещей в глубокой посудине, и на самом верху этой горы лежит круглая черная крышка от чайника. Сене все-таки удается открыть дверь, он вырывается и бежит к себе, пробираясь сквозь сон, дважды чуть не упав. За спиной все время звучит обеспокоенное бормотание Сергачева. Сеня запирается в комнате и садится, привалившись спиной к двери. Он ненадолго отключается — может, на пару секунд или пару минут. Но когда приходит в себя, то слышит, как Сергачев говорит за дверью: «Некрофил! Вот вы кто — трупоед, некрофил!» В голосе Сергачева улавливается враждебная, злобная интонация — неприкрытая, вызывающая. Тут Сеня поневоле немного приходит в себя и пытается вслушаться.

Сергачев рассуждает о некрофилах, лобызающихся с костями третьесортных покойников. Под землей, соревнуясь с опарышами! Такова их, некрофилов, естественная среда — гниль и мерзость. Всего живого и настоящего они избегают. Вы избегаете! Боитесь того, с чем не можете справиться! О, трусливые черви! Бесталанные, обленившиеся. Прикрываетесь безопасными именами из прошлого, прячетесь у них за спиной! Вагинов — тоже мне, великий поэт! Ну и что нового предложил этот Вагинов? О какой революции в слове мы ведем речь?

Сеня осознает, что под трусливым ленивым червем подразумевается он, Сеня. А что Сергачев имеет в виду, когда говорит о костях третьесортных покойников? Работу над биографией Вагинова. А что он считает настоящим, живым? Свою поэзию. Найдя все неизвестные этого уравнения, Сеня опять засыпает. И сквозь сон повторяет как мантру: «Меня опоили». Зачем Сергачев его опоил? Почему вчера притворялся, что пьет алкоголь? Зачем украл крышку от чайника Лены? Сеня лежит неподвижно, спит тяжелым болезненным сном, наблюдая бегущую строку собственных мыслей. За непрозрачными шторами сгущается темнота, наступает не предсказанное синоптиками похолодание. Сеня мог бы спать так десять или даже двадцать часов, но что-то заставляет его резко очнуться. Он трет глаза и оглядывается. А потом слышит скрежет ключа в двери.

* * *

Нина быстро разочаровалась в так называемой вольной жизни. Вечеринки, концерты, ночные прогулки приводили только к изнеможению. Однокурсники откровенно посмеивались над этой вечно испуганной девочкой с козьей походкой. Нина бродила с потерянным видом от одной группы к другой, не решаясь заговорить. С Ниной никто не знакомился первым. Болезненно худенькая, большеголовая и угрюмая, она была загадкой, которую никто не хотел разгадать.

Нина долго пыталась понять, в чем проблема. Возможно, все дело в родовой травме: из-за нее блокировался участок мозга, ответственный за нормальные человеческие коммуникации. Или за годы затворничества у Нины атрофировались все социальные навыки и потребности? А может, Нина просто была такой: родилась социофобкой и мизантропкой?

На втором курсе у нее появился бойфренд — Леонтий. Пожалуй, бабушка даже могла бы его одобрить. Скромный, затравленный, краснеющий в присутствии взрослых. Леонтий был похож на идеального бойфренда Нины из будущего. Образ, который рождался из книг Кафки и Достоевского. Нервный юноша с болезненным интересом к могилам и ночным прогулкам по кладбищам, к балансированию на краю крыш. Леонтий произносил длинные сбивчивые монологи о загробных мирах. Они расстались из-за того, что Леонтий просто перестал отвечать в соцсетях и заблокировал ее номер. Позже Леонтий стал крупным чиновником в администрации Петербурга.

Следующий парень Нины Гриша был похож на Есенина с лубочных картин, где тот обнимает березку. Точнее, на его костлявую версию: Есенина, которому березка не придает сил, а из которого выпивает все соки. Гриша — известный каждому парень с гитарой, который поет по ночам. Бабушка Нины сразу сдала бы такого в милицию. Вспоминая о Грише, Нина из раза в раз видела одну и ту же картинку: Гриша с гитарой на подоконнике, артистично курящий, позирующий. Нина не помнит о Грише чего-то конкретного: ни одной его реплики, действия. Она просто бесконечно ходила за ним по прокуренным комнатам, пытаясь взять его за руку, но рука ускользала.

Гриша погиб в девятнадцать из-за несчастного случая. Это произошло на даче друзей. Для Нины это был первый выезд на дачу со сверстниками — она не знала, как должны выглядеть такие мероприятия, и рассудила, что все развивается по стандартной схеме. На даче друзей не было никаких шашлыков и вообще еды — только ящики водки и огромный арбуз, который накачивали водкой из шприца. Водка в бутылках, стаканах и кружках, в рюмках, пиалах и других емкостях, водка в арбузных ломтях, на скатерти, в лужицах под столом, в миске дворовой собаки. Никто ничего не говорил, все молча употребляли водку в различных видах. Остервенелые лица, бледно-красные выпученные глаза, тощие кривые березки, черные кусты, похожие на волосы, — все водянистое, как будто покрытое слоем соплей, и вообще, чувство такое, что действо происходило внутри большой носоглотки. Из колонки трещала «Гражданская оборона». Нина еще не знала, что так выглядят типичные русские дионисии — страшные и одновременно чудовищно скучные. Невыносимые для внешнего наблюдателя, но осмысленные, сакральные для участников. Нина сразу же напилась и легла на веранде. О дальнейшем узнала наутро, уже в пересказе.

Пьянка быстро переросла в состязание смертников. Сокурсник Коля положил на макушку перезревшее яблоко, а кто-то стрелял по нему из ружья, не попав ни в Колю, ни в яблоко. Кто-то забрался на крышу и прыгнул в кусты, кто-то за кем-то бегал с ножом, кто-то просто подрался. О смерти Гриши Нина узнала от деревенского парня с опухшей, как будто покусанной пчелами, физиономией. Он долго путался в малозначительных подробностях прошлого вечера, вспоминал, кто, куда, как и в какой последовательности ходил и как и когда возвращался. После чего наконец сообщил, что компания бросила жребий, кому брать мопед и ехать в село за добавкой. Гриша был за рулем, местный парень, сидевший сзади, показывал дорогу. Местный отделался порезом на кисти руки, а вот Гриша свалился с моста и утонул в речке.

Все это было так страшно и глупо, что Нина до конца не поверила в реальность произошедшего. К тому же после расставания с Леонтием Нина решила, что мужчины готовы на все, лишь бы избежать объяснений. Гриша подстроил смерть, похороны, бросил институт и всю старую жизнь, вовлек в заговор десятки знакомых и теперь скрывается где-то на островах в Атлантическом океане, рассудила Нина.

В институте Нина так и не завела подруг. Получив диплом, она год проработала в школе и поняла, что это не для нее. Не для нее оказалась и масса других работ: от менеджера по продажам в фитнес-клубе до корректора в издательстве православной литературы. Потом Нина устроилась обозревателем в глянцевый журнал о кино. Настоящий подарок судьбы: светская жизнь, вольный график и хорошие деньги. Рабочий день состоял из закрытых показов, фуршетов, разговоров с актерами и режиссерами в непринужденной атмосфере. Европейские фестивали, голливудские звезды, подарки от киностудий. Игристое в разгар рабочего дня, заинтересованный взгляд актера, сыгравшего Капитана Америку. А на уме у Нины было только одно: вот бы сейчас в Приозерск, к бабушке, в этот темный мешок, к пропитавшимся пылью советским книгам.

Нине казалось, что теперь она гораздо несчастнее, чем в бабушкином плену, что все это ей категорически не подходит. Нина начала пить антидепрессанты, испортила отношения со всеми коллегами и спустя полгода мучений уволилась. Сменила еще несколько скучных работ, несколько тесных квартир, нескольких глупых мужчин — а потом вышла замуж за Диму. Дима был безработным писателем и бегуном-марафонцем. Его личный рекорд — сто километров на сверхмарафоне в Одессе. Дима бегал с утра ежедневно, по много часов. В редкие дни, когда бегать не получалось, Дима был нервным и мрачным, расчесывал кожу, грыз ногти, смотрел на Нину с рассеянной неприязнью и не вступал в диалог. С годами у него начались проблемы с коленями, позвоночником и сосудами, но без бега Дима не мог. У Димы были огромные черные вены. Нина все думала: нужно отвести его к врачу.

Они прожили вместе пять лет. Нина так до конца и не разобралась, откуда Дима брал деньги на жизнь. Жили они очень скромно, весь год мечтали о том, как поедут на море или хотя бы снимут дачу за городом, но, когда приближалось лето, всякий раз оказывалось, что денег на отпуск нет. Они так никуда и не съездили — только один раз к родителям Димы на длинные майские выходные. А потом Дима умер в середине забега, на публике, во время полумарафона по Невскому. Тут Нина серьезно задумалась: здесь что-то не так. Конечно, молодые мужчины иногда умирают. И даже не иногда, а довольно часто — целыми пачками и каждый день. Но Нина ни разу не слышала, чтобы у кого-то из ее коллег или знакомых — тех, кого она условно могла бы назвать подругами за неимением настоящих подруг, — умер бойфренд или муж. Никто не оказывался даже в пограничной со смертью ситуации. А на счету у Нины два мертвеца. У кого угодно может умереть парень, от этого не застраховаться. Но двое! А если вспомнить про бабушку, то получится какое-то безумное нагромождение смертей — как в ранних трагедиях Шекспира. Усугубляют ситуацию и обстоятельства смерти обоих бойфрендов: один погиб уезжая, второй — в каком-то смысле убегая от Нины. Нужно быть дурой, чтобы не уловить символизм. Три смерти, включая бабушкину, к каждой из которых Нина причастна и не причастна одновременно. Но не преувеличивает ли она свою роль? Дима был взрослым мужчиной, неужели его нужно было упрашивать, за ручку вести к врачу? Неужели он сам не чувствовал тревожных симптомов? С другой стороны, разве Нина развалилась бы на части, если бы просто сказала: Дима, может, сходишь к врачу? На это Нина сама себе отвечала: не развалилась бы.

Со своим последним — или здесь уместно сказать «крайним»? — со своим крайним бойфрендом Володей Нина познакомилась в приложении для знакомств. Это был странный мэтч. Нина слегка удивилась, когда увидела фото Володи под надписью «У вас новая пара». Она совершенно не помнила, чтобы ставила этой бухгалтерской физиономии лайк.

Володя написал первым, и они стали общаться. Общение было вялым, тянулось неделями: бесконечный смол ток, осторожное прощупывание почвы. Наконец Нина сама предложила встретиться: ее утомляли подвешенность, разговор ни о чем. Она пришла в платье с глубоким вырезом, от которого у Володи потемнело в глазах. Он был просто не в состоянии оторвать взгляд от груди — для взрослого мужчины под сорок это был подозрительный и печальный симптом. Справедливости ради к плюсам Володи следовало отнести приятное чувство юмора, чистые ботинки и аккуратные ногти. Он был понурым и гладко выбритым, в очках и с залысинами, в сером костюме, с пластмассовыми часами, как будто украденными у ребенка. Володя и Нина долго гуляли по центру, мерзли на набережных, нелегально пробрались в Таврический сад и забрались на дерево.

На стволе кто-то вырезал пентаграмму, и Володя сказал: о, да ведь это звезда Давида. Нина сказала, что это пентакль. Володя не согласился и стал приводить какие-то аргументы. «Уж я-то знаю», — сказала Нина. Она достала телефон и начала гуглить изображение пентаграммы. В этот момент Володя дернулся к ней и поцеловал в губы. Нина вспомнила, что он уже пытался вытворить это часом раньше, когда они только шли в направлении сада. На светофоре Володя заискивающе посмотрел ей в глаза и стал наклоняться, и в это время одна неизвестная женщина очень громко сказала другой: «Как пережить момент, когда повсюду сперма летает?» — имея в виду тополиный пух. Позже Володя признался, что посторонние женщины с громкими неуместными комментариями неотступно преследуют его с юных лет — как эринии.

В общем, там, на дереве, их охватило подобие страсти, и, когда Володя проводил Нину до дома, она пригласила его к себе. Володя сморщился, неожиданно побледнел и поспешил удалиться, пробормотав невнятные извинения. На следующий день он признался, что еще женат: это формальность, они в стадии расставания, Володя непременно подаст на развод, только это дело не быстрое. Согласится ли Нина слегка потерпеть?

Нину не назовешь искушенной дамой, и все же ей показалось, что она слышала нечто подобное миллион раз. Она сухо ответила, что такой формат отношений ей неинтересен и пусть Володя поищет кого поглупей. Вообще-то Нину не стесняли моральные принципы и другие абстракции и не смущал статус любовницы сам по себе. Напротив, она дорожила личным пространством, и эксклюзивное право на тело Володи ей было без надобности. Ей не нравился статус любовницы при Володе: в этом было что-то совсем унизительное, откровенно проигрышное. Совершенно обыденный тип, твердые шесть из десяти. В приложении для знакомств Нина найдет другого такого же за пять минут, да еще без жены. К тому же у Володи был сын. Вслух Нина бы такое в жизни не произнесла, ей было стыдно даже думать об этом, и все-таки факт оставался фактом: дети для Нины были явным минусом.

Но Володю отказ не смутил, и они продолжили вялотекущее общение на нейтральные темы. Прошло где-то полгода, и Володя ей написал: «Я развелся…………» Многозначительных точек в конце предложения было больше десятка. «Ладно, — подумала Нина со вздохом, — уговорил».

Им было достаточно интересно друг с другом. Не прямо-таки захватывающе интересно, но ничего, бывало и хуже. Володя был очень приятным и добрым парнем. И ей вдруг стало его страшно жаль. Она решила: надо спасти Володю, поскорей оттолкнуть его от себя. И уже на третьем свидании поставила ультиматум: «Ты берешь меня замуж или я ухожу». Эта фраза не вытекала из разговора, не отражала настоящих намерений Нины. А говорить такое Володе, только что пережившему тяжелый бракоразводный процесс, было просто бессмысленно. Нине хотелось, чтобы он встал и ушел. Они сидели в кафе-раменной возле Московского вокзала. Володя сказал, что это самая приличная раменная из сегмента дешевых. Еду долго несли. А когда принесли, Нинин рамен оказался холодноватым. Мужчина за соседним столиком чавкал просто чудовищно, и еще громче хлебал. Нине хотелось сделать ему замечание, но над зоной выдачи висела растяжка с надписью крупными буквами: «Громко чавкая, вы делаете комплимент нашему шеф-повару». Володя немного подумал и сказал: «Тогда выходи за меня». А потом, когда принесли счет, Володя сказал: «Подождите» — и очень долго шарил в карманах в поисках скидочного купона. Пока они ждали сдачу, Володя смастерил для Нины обручальное кольцо из проволочной уздечки от бутылки сидра.

Вскоре они съехались: это вышло случайно, из соображений удобства. У нее была свободная комната, у него же не было ничего. Нину терзали дурные предчувствия: Володя производил впечатление человека со слабым здоровьем. Он сильно потел, и от его пота шел резкий запах, напоминавший запах гниения. Возможно, он чем-то серьезно болел, и Нина попросила его пройти медосмотр и предъявить справки. Но вместе с подозрительным запахом Володя источал и спокойствие, уверенность в завтрашнем дне. Со времен жизни с бабушкой Нина не чувствовала себя в безопасности. Только когда это чувство появилось вновь, она поняла, что ей его не хватало. С Володей возникла определенность, размеренность жизни.

Не пылая особенной страстью к Володе, твердой шестерке, усредненному хорошему парню, Нина привязывалась к нему все сильней.

— Я люблю тебя, Нина.

— Это хорошо, очень правильно.

Воскресным утром, когда они завтракали, Володя сделал торжественное лицо. Проткнув вилкой кусок яичницы, он объявил: «Думаю, ты готова».

— Готова к чему?

— К знакомству с моим лучшим другом.

— О нет, у тебя есть друзья.

— Он мне как брат, и как отец, и как второй сын. Самый близкий человек на земле.

— Ну и как его имя?

— Артем, — в его голосе звучало благоговение. Артем.

— Ты о нем даже не упоминал.

— Упоминал миллион раз. Ты не слушаешь.

— Допустим.

Нина хорошо помнит этот момент. Володя объявил о грядущем знакомстве с Артемом как о необыкновенном подарке, достойном лишь избранных. А теперь Нина сидит перед этим лучшим другом связанная, верхом на ведре. Артем стоит перед ней и терпеливо ждет, когда Нина пописает в ведро. Но Нине не хочется. Все процессы внутри нее остановились. Она не понимает, что ему нужно и зачем ее здесь держат. Ей до сих пор не страшно. Какой-то частью сознания Нина воспринимает происходящее как нечто само собой разумеющееся, почти что закономерное. Нина чувствует слабую тошноту. Ее положение на ведре неустойчивое. Артем нависает над ней, выражая первые признаки нетерпения. Нина смотрит ему в глаза, и ее тело наклоняется вбок. Она начинает падать.

## О старушке-гарпии, дружбе с младенчества и похищении девы

Люди с внешностью как у Артема поначалу располагают к себе. Он похож на человека из рекламы строительного магазина, которого изображают под надписью «Качество по доступной цене». Бородатый мужик в кепке, символ надежности. Очки с замотанной скотчем оправой смягчают черты лица. Такой парень наверняка охотно поддержит разговор о футбольном клубе «Зенит», рыбалке, холодном пиве в жару, внутренностях машины. Артем в самом деле умеет его поддержать. Но после общения с ним у собеседника, даже совсем нечуткого, возникнет явное подозрение: здесь что-то не так. Что-то не так не с Артемом даже, а с разговором. Как будто запустили симулятор среднестатистической мужской беседы. Все реплики абсурдно нейтральны. Артем не грубит. Отвечает не слишком коротко и не слишком развернуто и встречных вопросов не задает. Беседа с ним исчерпывается не сразу, но быстро. Чем дальше продвигается разговор, тем более отчужденной, лишенной эмоций кажется манера речи Артема. В какой-то момент возникает чувство, что говоришь с деревом или камнем.

Никто не знает, чем он занимается. Только его друг и пара соседей по коммуналке сказали бы что-то вроде: «Размышляет. Читает древних философов».

— А зачем он их читает? Он преподает? Пишет книгу? Может быть, у него депрессия? Он потерял смысл жизни и пытается заново обрести его в учении стоиков?

— Нет, не похоже. Он просто любит читать.

Никому в голову бы не пришло расспрашивать Артема о детстве, о важных событиях его жизни — вообще ни о чем личном. Но если бы что-то подобное все же произошло, Артем оказался бы в состоянии вспомнить только одну историю. Это история о смерти его отца. По версии Артема, ситуация развивалась следующим образом.

Артем переехал с отцом в город Пушкин, где пошел в первый класс. Он пытался найти друзей, но сверстники его опасались. Когда Артем приближался к детской площадке, кто-нибудь из детей обязательно начинал хныкать — просто от одного его вида, походки и выражения лица. Лучший и единственный друг Артема — Володя. Они родились почти одновременно и были друзьями с первых дней жизни, если представить, что младенцы могут дружить. Их отцы познакомились на выписке из роддома и так очаровали друг друга, что сразу скрепили знакомство пьянкой — в процессе которой напрочь забыли про новорожденных.

Отец Артема преподавал историю в местной гимназии. Ученики любили его за неформальный подход и называли не по имени-отчеству, а просто Сашей. Поздней весной и осенью отец проводил занятия на природе: водил гимназистов в Павловский парк. Несколько раз он брал с собой и Артема. В «саду муз» отец устраивал ученикам викторины. Он надевал костюм с бабочкой, всячески подражая Леониду Якубовичу, хотя не носил усов и не умел развязно шутить. Саша прятал подсказки у основания античных скульптур. Он зачитывал вопросы с карточек и дарил призы.

Игра возбуждала бурный энтузиазм у всех, кроме Артема. Его раздражали старшеклассники — шестнадцатилетние дядьки и тетьки, которые ведут себя удивительно несолидно, куда менее зрело, чем первоклассник Артем. Ему не нравилось и само место, «сад муз», — оно его неприятно волновало.

Сложно кого-нибудь удивить, показав копию древнегреческой статуи. Еще меньшее удивление вызовет среднерусский лесной пейзаж. Но группа статуй, неожиданно возникающая посреди среднерусского лесного пейзажа, озадачивает. Сперва кажется, что застал тайное действо. Все участники замерли и не смеют пошевелиться — в надежде, что останутся незамеченными. Двенадцать дорожек, три греко-римских бога и девять муз. Пока старшеклассники развлекались, Артем бродил среди лесных скульптур.

В разгар одной из викторин Артем заметил старуху. Она стояла у постамента с Гермесом. Артем смутно помнит, как она выглядела, — память сохранила отдельные детали. Что его по-настоящему ужаснуло, так это вид старушечьих губ. Темные, искривленные — казалось, они не способны произносить ничего, кроме угроз и проклятий. Губы безостановочно шевелились. Берет на голове напоминал моллюска, прилипшего к черепу. А вот скульптура Гермеса выглядела совершенно невинно. Просто парень в крылатом шлеме, похожий на писающего мальчика в фонтане. Наивный, если не сказать глуповатый, взгляд.

Сперва никто, кроме Артема, не замечал старуху, но она стояла так долго и так неподвижно, что постепенно завладела всеобщим вниманием. Когда старуха наконец повернулась, Артем увидел ее лицо, покрытое пухом. Он вспомнил, что уже видел это лицо несколько раз: кажется, старуха жила где-то поблизости. Она не делала ничего особенного — просто постояла у статуи, а потом ушла в сторону Павловского дворца. Но Артем помнит, какое тоскливое чувство тогда всех охватило. Викторина прекратилась сама собой.

А потом выяснилось, что эта старуха действительно была соседкой Артема и Саши. И однажды у старухи с отцом Артема случился конфликт из-за границ участка. Саша поменял прогнивший деревянный забор на ограждение из профнастила. И при замене немного сдвинул его на участок соседки. Соседка подошла к новой границе и принялась визгливо кричать. Отец утверждал, что возвращает историческую разметку. Соседка настаивала, что он нарушает закон. Артем помнит это плоское и тусклое лицо, статичные голубые глаза, помнит, с какой ненавистью старуха выплевывала ругательства. В разгар спора отец тяжело закашлялся, соседка сочувственно ему улыбнулась, и спор сошел на нет.

Затем соседка появилась у них на пороге с домашними эклерами. Отец принял их с благодарностью, пригласил старуху на чай. Она отказалась, и сын с отцом съели эклеры, разместившись в прихожей возле печи. Отец ел и шутил про яды и смертельные отравления. Весь рот и пальцы у обоих были в крему. Отец открыл задвижку, чтобы Артем мог смотреть на огонь. Печь стояла в центре дома и, по задумке, должна была равномерно распределять тепло по всей площади. Но с этой печкой было что-то не так: она прогревала только прихожую и кухню, другие помещения почти всегда оставались холодными.

Через какое-то время Артем увидел соседку, стоявшую у их калитки. Он был готов поклясться, что старуха делала какие-то пассы руками. Дождавшись, когда она уйдет, Артем подошел к калитке и заметил на ручке пятно крови. В центре пятна был комок слипшихся черных перьев. После этого случая соседка надолго исчезла из воспоминаний Артема.

Чуть позже выяснилось, что отец Артема тяжело заболел. Ему поставили страшный диагноз, и отец сразу же стал худеть и желтеть. Как будто болезнь по-настоящему вступила в свои права только после официального подтверждения. Саша угасал с каждым днем. Наблюдать за ним было ужасно. Артем достаточно долго заботился об отце, но в чем состояла эта забота, не запомнил.

Зато Артем хорошо помнил знаки и символы, которые буквально преследовали его. Например, во время прогулки по Екатерининскому парку статуя «Умирающий галл» шевельнулась и, приподнявшись на локте, окинула Артема строгим отцовским взглядом. Или однажды в шелесте листьев березы он отчетливо разобрал дату смерти отца. Тогда же начались бессонница и ночные кошмары. Эти кошмары были однообразными, но в точности никогда не повторялись. Артем видел гарпий. Гарпию, выглядывающую из-за печи. Гарпию под кроватью, хлопающую серо-рыжими крыльями. Гипсовую гарпию вместо садового гнома. Гарпию, сидящую на заборе. Двух гарпий на железнодорожной станции Вырица. Стаю гарпий, пожирающих запас дров на зиму.

Уже не во сне, а наяву Артем отчетливо видел гарпию с лицом соседки-старухи, кружившую над домом. Ее острые маленькие глаза блестели, как две тающих льдинки, а лицо было сморщенным и ороговевшим. Себя в этой сцене Артем почему-то помнит со стороны, как будто он вылетел из тела на время. А вид умирающего или умершего отца память не сохранила.

Любимой телепрограммой отца была «Очевидное — невероятное». И именно такой казалась ситуация: невероятной, но очевидной. Невероятно, но очевидно — соседка-ведьма убила отца при помощи древней греческой магии. Из книг по античности Артем усвоил, что Гермес, бог — проводник мертвецов, перевозил в нижний мир проклятия в адрес живых. Ни одно по-настоящему сильное заклятие не обходилось без упоминания Гермеса Хтонического, соратника богини мрака и колдовства Гекаты. Пусть никого не введет в заблуждение легкомысленный вид этой парковой статуи в Павловске. Юноша с хрупкой фигурой и невинным и в то же время усталым лицом; может быть, когда-то павловский Гермес и был таковым: бессмысленной репликой декоративной статуи. Но в начале Великой Отечественной войны его вместе с музами закопали под землю, чтобы спасти от бомбардировок. Когда его достали через несколько лет, это был уже совершенно другой Гермес — Подземный.

Артем рассказал о ведьме-соседке только одному человеку — Володе, спустя много лет после смерти отца. Володя очень любил Артема. Володя относился к нему с неслыханной чуткостью и никогда не обижал. Володя выслушал эту историю с очень серьезным выражением и согласился, что все это может быть: проклятия, гарпия из соседнего дома, вторжение древних подземных богов. После чего постарался тактично указать на некоторые нестыковки.

Володя включил Артему архивную видеосъемку из Пушкина, на которой Артему с Володей было примерно четыре-пять лет. На ней видно, что забор на участке уже тогда был не деревянным, а из профнастила. Значит, Артем вряд ли мог помнить прежний деревянный забор и процесс его замены. Следом Володя сказал, что симптомы болезни проявились у Саши задолго до смерти. Во всяком случае, так говорил Володин отец — дядя Валера. Уже в день их знакомства в роддоме он обратил внимание на странную пятнистую гематому на руке у отца Артема.

Володя, по его словам, хорошо помнит соседей Артема: это были сравнительно молодые муж и жена, и та женщина совсем не походила на дряхлую ведьму. А старуха из «сада муз», скорее всего, просто переводила дыхание, облокотившись на статую. Или пыталась рассмотреть какую-нибудь деталь. Но даже если предположить, что женщина совершала некий магический ритуал, то, скорее всего, он был связан с астрологией, c расположением звезд и планеты Меркурий. В Ленобласти неоткуда взяться эллинской язычнице: их даже в Греции нет.

Артем не стал возражать. На секунду ему сделалось очень больно — он испытал прямо-таки нестерпимую боль от этого потока рассудительных дружелюбных слов. Когда этот поток иссяк, Артем посмотрел на Володю с улыбкой, кивнул и больше никогда не делился с ним ничем подобным. А ему было о чем рассказать: о многочисленных, почти ежедневных видениях, о провидческих снах, о тех или иных знаках и символах, из которых и состоит его реальность. Артем может подробнейшим образом описать гарпию, которая кружила над домом. Рисунок оперения, форму лап, цвет когтей, плоское морщинистое лицо среди белых перьев.

Похорон отца Артем тоже не помнит. Ему кажется, что тогда стоял теплый солнечный день, хотя отец умер в конце января. Еще он запомнил мужчину, которого никогда больше не видел, — он понятия не имел, кто это был. Мужчина наклонился к Артему и, потрепав по плечу, сообщил: «Удивительно, совсем не похож на отца». Таким тоном, как будто это должно было утешить Артема. Артем не чувствовал горя и скорби. Его переполняла уверенность, что, когда вырастет, он все отыграет назад: проникнет в мир мертвых и заберет отца. Нужно только как следует изучить законы устройства реальности. Но на уроках естествознания и физики таких знаний точно не получить.

Артем не проработал ни одного дня. К облегчению одноклассников, администрации и учителей, он ушел из школы не доучившись. Дядя Валера, который усыновил Артема, был с ним слишком мягок и все позволял. «Вам бы отправить к психологу вашего мальчика». — «Спасибо, мы как-нибудь сами». С шестнадцати лет Артем уже жил отдельно — в квартире, доставшейся от отца. Для трудного подростка, страдавшего галлюцинациями, он проявил незаурядную практичность: сделал современный ремонт, выгодно продал эту квартиру. Выгодно купил убитую двушку в центре. Снова сделал ремонт и начал сдавать, а сам поселился в коммуналке. Разницы хватало на скромную жизнь. Артему ведь ничего не было нужно. Он прожил в одной комнате больше десяти лет, а потом хозяйка перестала брать с него деньги. Артем оплачивал аренду мелкими бытовыми услугами: у хозяйки Анны Эрнестовны почти ежедневно что-то ломалось и подтекало. Артем быстро чинил, а потом садился пить чай и слушать ее воспоминания.

Комната Артема обставлена аскетично: матрас у двери, крупы, тушенка, собрание книг об античности. Артем всегда много читал. Он несколько раз прочитал все семнадцать томов Страбоновой «Географии». Тысячи страниц описаний и рассуждений, полемик с неизвестными, маловажных подробностей, критики и ссылок на документы, от которых ничего не осталось. Артем что-то подчеркивал и выписывал. Что он там находил? Его чтение — полуосознанное, бессистемное. Он читает между строк, выискивает указания. Мыслительный процесс в голове Артема большей частью остается загадочным для него самого.

Вся жизнь Артема подчинена приметам и правилам. Не придерживать дверь в магазине тем, кто заходит следом, не помогать бабушкам с тяжелыми сумками. Не мыть посуду сразу после еды. Никаких колец и крестов. Множество правил и предписаний, связанных с птицами. Увидел на улице мертвого голубя — предзнаменование удачного дня. Труп вороны — тревожный знак, следует немедленно вернуться домой, отменить все дела, не выходить до завтра. Впрочем, по-настоящему важных дел у Артема и не бывает. Прогулки по Летнему саду и иногда — визит в Эрмитаж (конечно, греческий зал), поход в букинистический магазин за очередной книжкой о Древней Греции. Три раза в неделю — качалка, по выходным — бокс. Никаких дружеских посиделок, никакого алкоголя, кофеина и сладкого. Строгий режим дня с четким хронометражем. Артем подолгу стоит в трусах перед пыльным зеркалом тренажерного зала: «Настоящий Тесей. Или даже Геракл», — думает он без тени самоиронии. Геракл без подвигов, Геракл в вечном тренировочном лагере. Артему тридцать семь лет, и вся его жизнь — подготовка. Артем долго не понимал к чему, но не торопился и сохранял спокойствие. Он ждал, когда ему дадут знак.

* * *

Лучший друг Артема — Володя, лучший друг Володи — Артем. Это фундаментальный принцип, одна из аксиом. Они были друзьями еще до сотворения мира. Но все же не очень понятно, на чем эта дружба держится. Общаются они редко. За долгие годы у них не появилось ни одного общего интереса, даже базового. У любых случайно взятых людей можно найти хотя бы одно пересечение в пристрастиях: например, любимое блюдо или цвет. Но не у Артема с Володей. Они поразительно плохо знают друг друга. Если спросить у Артема что-нибудь вроде: «А где Володя работает?» — то Артем только пожмет плечами: не помню. Да это и неважно. Володя — это мой лучший друг.

Володя — совершенно нормальный мужчина. Он отслужил в армии, поступил в технический вуз, получил специальность инженера-технолога. Он с большим увлечением обсуждает устройство и особенности спортивных машин, любит рыбалку на лодке в Карелии и оживляется, услышав слово «геополитика». При этом лицо у него совершенно детское и безвольно-мечтательное, без подбородка, с большими голубыми глазами. Для внешнего наблюдателя было бы очевидно, что в их паре именно Володя живет в мире фантазий и древнегреческих мифов.

С годами Артем и Володя все сильнее отдалялись. Артем не поладил с Володиной первой женой и не пытался это исправить. Стоило ей заговорить — и лицо Артема становилось болезненным и напряженным, как перед сердечным ударом. Володю это сильно расстраивало. К тому же Володе хотелось держать Артема подальше от сына. Тринадцатилетнему лентяю и троечнику совершенно не нужен перед глазами пример солидного бородатого дядьки с монологами в стиле: «Наука нам врет, от нас скрывают правду, а школа — репрессивный орган для оболванивания детей».

В последнее время Володя отзывался о друге исключительно с легкой иронией, снисходительно: это спектакль для сына, чтобы тот не воспринимал слова Артема всерьез. На самом же деле зависимость Володи от лучшего друга была и осталась тотальной. Когда — много лет назад — Володя увидел, что Артем не одобрил его жену, то тут же понял: отношения с ней обречены.

Теперь Володя очень хотел, чтобы Артему понравилась Нина. Перед их знакомством Володя с трудом сохранял невозмутимость. Но Нина насторожила Артема с первого взгляда. Нехорошее предчувствие вызвало уже само имя, которое совершенно ей не подходило. У Артема были очень четкие и специфические представления о том, как должна выглядеть женщина с именем Нина: высокая, крепкая, чуть полноватая, черты лица волевые и мужественные, горбатый нос и тонкие волосы, собранные в пучок. А невеста Володи была явной лже-Ниной: кроме относительно высокого роста, ее с этим именем не связывало ничего.

Артем не выдержал и сразу спросил: «Нина — это имя, которое тебе дали при рождении?» Нина растерянно посмотрела на жениха и осторожно ответила: «Да, я почти уверена».

— Почти, — заметил Артем.

Из груди Володи вырвался тяжкий вздох. Он понял: Нину забраковали. Но Володя не собирался сдаваться. Спустя несколько дней он отправился с Артемом и Ниной на залив.

У Артема раскалывалась голова. За последние двое суток он не спал ни минуты. Его обычное снотворное перестало действовать — и следовало взять снотворное помощнее. Недавно Артем посетил врача, чтобы понять причины головной боли. Но ничего не добился: Артем всегда врал врачам и считал, что их следует увести по ложному следу. Он воспринимал врачей как шпионов в своем организме. Артем считал, что ключ к выздоровлению — одурачивание врачей.

Компания расположилась на пляже. Мутные воды залива, водоросли. Однотонное серое небо перед дождем и вид одинокого бегуна с голым торсом и в леггинсах. В его плавных движениях и размытом силуэте было что-то потустороннее. Пытаясь заговорить головную боль, Артем пустился в длинный монолог о беге на марафонские дистанции.

Чем дольше он говорил, тем более неловким и тягостным становилось молчание Володи и Нины. Артем этой неловкости не замечал и остановился, только когда Володя резко сказал: «Ну хватит об этом». Артем с удивлением обнаружил, что Нина едва не плачет: ее лицо стало жестоким и безобразным, губы искривились и беспрерывно дергались, напоминая червей. Артем внимательно посмотрел на Нину. Только теперь он заметил в ней какую-то дисгармонию. Он даже не мог понять, в чем конкретно она заключалась. Изучил в отдельности каждую черту лица. Порознь они выглядели нормальными, но все вместе не складывались в естественную картину.

— Бывший муж Нины умер во время забега, — сообщил Володя.

Артем не выразил соболезнований. Он сказал тоном следователя:

— Вот как. И почему?

— Оторвался тромб.

Трагическая гримаса Нины напоминала маску. Статичное скорбное выражение, при этом совершенно сухие глаза. Артем сразу понял, что за этим что-то стоит, но сперва не придал эпизоду большого значения. Тогда же у Артема сломался брелок от ключей — фигурка крошечного оленя. Артем никогда не вкладывал в нее сакрального смысла, но теперь уверился, что фигурка была его талисманом, и то, что она отвалилась, — однозначно недобрый знак.

А дальше знаки посыпались один за другим — ничего не надо было надумывать. Самым красноречивым знаком стали резкие изменения в Володиной внешности.

Однажды друзья решили пройтись по Лопухинскому саду. Володя подвел Артема к каким-то деревянным обломкам в воде и спросил: «Правда, напоминает челюсть старухи?» При всей своей бурной фантазии Артем не видел никакой челюсти, он не понимал, под каким углом нужно смотреть, чтобы разглядеть руинированную ротовую полость. Артем догадался, что Володя специально привел его к этим обломкам, чтобы щегольнуть образом. Володя не раз говорил: «У меня в голове столько образов. Иногда хочется излить их на бумагу». Какое-то время он твердил, что полумесяц похож на обрезок ногтя. Этот образ будоражил Володю. Он все мечтал написать книгу об обрезке ногтя, похожем на полумесяц. Теперь его волнуют обломки причала, в которых он видит челюсть старухи.

Артем посмотрел на Володю и понял: кто и напоминает старуху, древнюю и руинированную — так это его лучший друг. Его черты лица истончились, вокруг глаз появились морщины, ключица торчит. Лицо стало сухим и желтым, как отслаивающаяся бумага. Володя походил на человека, за право убить которого борются несколько тяжелых болезней. Он улыбался Артему обреченной улыбкой, указывая на эти гнилые руины в воде, будто бы сообщая: вот он я, гнилая руина. В воображении сразу возник образ Нины: хищные красные губы, щеки, которые пышут здоровьем, резкие энергичные движения. Он угасал — она набиралась сил. Володя буквально кричал: спаси! Артем видел, что в нем борются два чувства: обреченность и страх.

Артем перешел на более сильные препараты, но и с ними не всегда получалось уснуть. Той ночью он лежал на матрасе и просто считал. Артем досчитал до восьмисот, но смена цифр только нервировала. Он поднялся и сел за ноутбук. Набрал в поисковике имя и фамилию Нины. Сразу нашел ее инстаграм[1] — открытый аккаунт с меньше чем сотней читателей. Артем подумал: Нина слишком красива, чтобы иметь меньше ста подписчиков. Он продолжал поиски. Ближе к утру сложными путями и, скорее, по воле случая Артем наткнулся на давно заброшенную страницу Нины на ЛИ. ру.

Он принялся читать посты один за другим, в обратной последовательности. Это был дневник для своих: Нина описывала студенческую жизнь, сессию, преподавателей. Долистав почти до конца, Артем обнаружил пост, в котором шла речь о гибели Гриши — бывшего парня Нины. Разбился на сельской дороге. Ему было девятнадцать лет.

Артем сразу вспомнил о Нинином бывшем муже — бегуне, скончавшемся на полумарафоне. Артем попытался его представить: плешивый, измученный и размытый, как чье-то ожившее грустное воспоминание, с бледными волосатыми ногами и в высоких носках. Он бежит из последних сил, затравленно озираясь.

Следом возник Артемов инструктор по вождению по имени Иосиф. Его большое самодовольное лицо, как будто расплавленное. Во время езды по городу Артем чуть не задавил женщину, резко выскочившую на зебру. Задавил бы, если б инструктор Иосиф не вдарил по тормозам. Не меняя расслабленной позы, Иосиф назидательно сообщил: «Любой человек может попасть под машину раз в жизни. Один раз. Один раз с человеком может случиться все что угодно».

Женщина стояла посреди пешеходного перехода и показывала Артему средний палец. Она выкрикивала проклятия. Иосиф, не замечая этого, продолжал: «Но две аварии — это другое дело. Если человек попал под машину дважды, то речь идет о системе. Даже если между первым и вторым случаем прошли десятки лет. Случайностей не бывает!»

«Ах ты гондон несчастный! — кричала тетка на фоне. — Просто уебище!»

Артем посигналил ей.

«Что я имею в виду, употребляя слово „система“? Если авария случилась дважды в одном месте, то это может говорить о проблеме конкретного перекрестка. Движение не отрегулировано. Следует установить или заменить светофор, перераспределить потоки движения. Отодвинуть зебру подальше от перекрестка. Но что, если дело не в перекрестке, а в человеке? Если человек попадает в аварии в разных местах? Тогда речь снова идет о системе: это системный сбой в голове. У пострадавшего плохо функционирует мозг. Рассеянность превышает допустимые нормы. Рано или поздно такой человек может убить себя. Или близких. Он просто опасен. Думаю, это ясно как день».

«Один погибший мужик? С кем не бывает, — продолжал развивать мысль воображаемый Иосиф. — Но два мертвых парня? Нет. Плюс обстоятельства смерти. Оба погибли, пытаясь сбежать. И мы говорим только о случаях, ставших известными. Их может быть больше, значительно больше».

Артем представляет Нину: ее искривленные хищные губы, здоровый румянец. Затем — бледность Володи, его глаза, которые молят о помощи. Смерть на мопеде, смерть во время забега. Все это вещи, которые не имеют значения по отдельности. Но вместе — имеют.

Решающий знак Артем получил благодаря книге. Он взял с полки первый попавшийся том и начал листать. Это была «Жизнь Аполлония Тианского» Филострата — романизированная биография пифагорейца Аполлония с описаниями совершенных им чудес. Книга открылась на истории ученика Аполлония — юноши Мениппа. Менипп решил жениться на загадочной чужестранке. Мудрец Аполлоний сразу почуял неладное. Артем несколько раз перечитал слова чудотворца, адресованные Мениппу: «Эта вот ласковая невеста — одна из эмпус, коих многие полагают упырями и оборотнями. Они и влюбляются, и любострастию привержены, а еще пуще любят человечье мясо — потому-то и завлекают в любострастные сети тех, кого желают сожрать». Разоблаченная нежить сразу призналась, что она и вправду эмпуса, древнегреческий протовампир, и что она собиралась убить Мениппа: «…ибо в обычае у нее выбирать в пищу прекрасные и юные тела ради их здоровой крови».

Тело Володи никак нельзя было признать юным и здоровым, но все же совпадение показалось невероятным. Сложно представить более явный знак. Неважно, что собой представляет так называемая Нина, но очевидно одно: если не начать действовать, Володя умрет, и уже очень скоро. Артема посетило предчувствие: в живых останется кто-то один — или Володя, или лже-Нина.

Помочь может только Артем. Володя ни за что не спасет себя сам. С прежней женой он жил просто из вежливости, хотя ненавидел и презирал — Артем все это чувствовал. А против этой нежити Нины у мягкого и трусливого Володи ни шанса: «Он будет мне благодарен: по его лицу видно, что он мечтает о чем-то таком, мы все мечтаем о чем-то таком — чтобы неприятности сами собой разрешились».

* * *

У Артема есть десять минут бесплатного ожидания — потом приложение начнет списывать деньги: двенадцать рублей в минуту. Он выдавливает таблетки из блистера и прижимает их граненым стаканом к столу, толчет до образования порошка. Умело и быстро, как будто делал так много раз. Высыпает порошок в термос, заливает горячим чаем из чайника, размешивает соломинкой, убирает термос в рюкзак.

Далее он подготавливает шприц со снотворным из ампулы. Какое-то время из-за проблем с желудком ему приходилось колоть снотворное внутримышечно. Осталось где-то полпачки. В описании препарата указано, что его принимают в случае алкогольных галлюцинаций и при тяжелых тревожных расстройствах. Лекарство здорово помогало Артему со сном.

Артем всегда одевается так, будто собирается добровольцем на фронт: милитари-штаны с боковыми карманами, милитари-толстовка, армейские ботинки, носки которых сияют. Осталось взять скотч, складной нож и водительское удостоверение — и он готов к выходу. Артем действует четко и собранно, как будто все это давно спланировано и отрепетировано. Но в жизни Артема не было такого эпизода, чтобы он сидел и обдумывал шаг за шагом похищение Нины. Сама идея неосознанно возникала — правда, в слишком абстрактном виде: Володю нужно каким-то образом изолировать, защитить от Нины.

Теперь же, когда сложились идеальные обстоятельства, медлить было нельзя. Володя слег с тяжелой формой коронавируса и попал в больницу, где застрял на несколько недель, а может, и на целый месяц. От мира он почти что отрезан: отвечает на сообщения Артема с задержкой в двенадцать часов. Сын Володи у бывшей жены, а Нина, судя по ее инстаграму[2], прямо сейчас отправилась за покупками на Удельный рынок.

Артем тщательно осматривает салон и корпус каршеринговой машины на предмет повреждений, изъянов, проверяет все документы, тщательно регулирует зеркала и наконец включает двигатель. Артем водит недостаточно хорошо: не хватает практики — и сейчас он едет, вцепившись в руль, с прямой напряженной спиной, ежесекундно переводя взгляд с полосы на навигатор в бортовом компьютере. Артем полностью сконцентрирован на дороге: думает о своевременных перестроениях и поворотах, о непредсказуемом водителе впереди, который резко тормозит и резко газует. Через какое-то время Артему начинает казаться, что некая сила хочет, чтобы он доехал как можно быстрее, и ведет его через все светофоры: он всякий раз умудряется проскользнуть за мгновение до того, как мигающий зеленый сменится желтым. Но уже почти оказавшись у цели, Артем надолго застревает на светофоре у железнодорожного переезда.

У Артема в голове созрел четкий план ближайших действий: якобы случайно наткнуться на Нину, завести разговор, предложить подвезти до дома, угостить по дороге чаем с мощной дозой снотворного, дождаться эффекта, отвезти к себе и спрятать ее в каретном сарае, принадлежащем Анне Эрнестовне. Убедиться, что их никто не видел, связать Нину при помощи скотча, вколоть еще одну дозу снотворного, оставить в сарае на ночь.

Артему кажется, что он совершенно спокоен, и он хладнокровным, неторопливым движением подносит термос к губам, глотает и тут же выплевывает чай со снотворным на автомобильный коврик. Он называет себя идиотом, бьет себя по щекам и покидает машину.

На улице около десяти градусов ниже нуля. Навстречу идет мужчина в тулупе и шапке-треухе. С ним черная собака бойцовской породы без поводка. Она беззвучно скользит к Артему, и это страшный момент: бесшумные, сверхзвуковые движения черной собаки, напоминающей тень. «Сейчас она оторвет мне мошонку», — решает Артем, но собака только принюхивается и отходит назад. «Гера, ко мне!» — повелевает хозяин.

Хозяин с собакой идут дальше, в сторону железнодорожного переезда, и Артем сразу же забывает, как они выглядели. Он оборачивается и видит, что на мужчине на самом деле не треух, а вязаная шапка с орнаментом. Иногда с Артемом такое бывает — что-то вроде смятения чувств: предметы меняются, утрачивают четкие очертания, зато обостряется слух. Чаще всего это случается на фоне бессонницы. Сейчас Артем отчетливо слышит, как женщина на другой стороне парковки роняет перчатку на снег. Как скрипит кожаный кошелек, из которого кто-то другой достает наличные.

Какое-то время Артем ходит между рядами, осматриваясь и прислушиваясь к разговорам в надежде уловить знак, который его направит. Без посторонней помощи Нину не отыскать. Вокруг масса людей, приехавших на Удельный рынок со всех концов города или даже из других городов, в мороз, чтобы перебирать виниловые пластинки с выцветшими обложками и тусклые монеты из разных эпох. Некоторые посетители слоняются с отрешенным, ошарашенным видом, другие двигаются нервными перебежками от лотка к лотку. Эсэсовские мундиры, африканские маски, чехлы для ракеток, яичные сетки, картриджи для приставки «Денди».

Артем встречается взглядом с полинявшей и пыльной куклой ленивца, которая упирается в стекло павильона. Она напоминает старого растамана и символизирует покорность судьбе, расслабленность и довольство малым. Может, это тот самый знак? Нужно вернуться домой, лечь на матрас и просто ждать, когда все разрешится каким-нибудь образом, — вот послание, которое передает ленивец?

Артем выдыхает и замечает, что он единственный, кто не выпускает пара при выдохе. Как это возможно физически? Он вздрагивает и сжимается, когда слышит за спиной голос Нины.

— Артем?

Она стоит возле прилавка с благовониями. Кажется, выражение лица у Нины обеспокоенное, но Артем не может судить об этом наверняка из-за своего смятения чувств. На ней пуховик до пят и беговые кроссовки.

— С тобой все в порядке?

— Конечно. Я приехал сюда за…

Артем оглядывается вокруг: монеты, настольные игры, спортивная одежда огромных размеров, массивные скульптуры из бронзы. Я приехал сюда за огромным бронзовым лебедем? За кожаными очками летчика 1920-х годов? За японским ножом сантоку?

— …да просто так. Езжу сюда иногда осмотреться. Как там Володя?

— По-прежнему на вентиляции легких. Говорят, это стандартная процедура в его случае, да и не только в его. Буквально все через это проходят.

— Будем надеяться, что все обойдется.

— Да.

В разговор вмешивается продавщица благовоний. Она спрашивает, какие запахи интересуют Артема. У продавщицы мокрые рыбьи глаза. Кажется, что эти рыбьи глаза держатся в глазницах недостаточно прочно и все лицо дребезжит.

— Хорошо, что я тебя встретила. Нужно немного развеяться, — говорит Нина. Ее слова звучат натужно, неискренне. Вероятно, Нина чувствует себя неудобно: ее жених в реанимации, а лучший друг жениха застает Нину за выбором благовоний. Но куда больше Нину беспокоит Артем сам по себе, его деревянное выражение лица. Если бы за выражение лица отправляли в тюрьму, Артем сел бы пожизненно.

Он пытается изобразить улыбку, но от этого становится только хуже. Артем вспоминает, как Нина сказала ему вскоре после знакомства: «У тебя такое лицо, как будто ты только и думаешь, что о смерти». Артем распространяет неловкость, тревогу вокруг себя. Артем и Нина идут вдоль рядов, останавливаются у того или иного прилавка. Где бы Артем ни задержался хоть на минуту, люди вокруг начинают чувствовать себя подавленно и смущенно.

Артем понимает, что время работает против него: с каждой минутой он вызывает меньше доверия, их замечают вместе больше свидетелей. Неожиданно для себя он наклоняется к Нине и использует следующий речевой оборот:

— Ищешь что-то определенное?

Нина отвечает на это, что ищет турецкую лампу: во время их путешествия в Турцию Володя полюбил абажуры из цветного стекла. Они не стали такой покупать, потому что абажур мог разбиться при перевозке. И Нина решила, что турецкая лампа будет хорошим сюрпризом, когда Володя вернется домой.

— Вот турецкие лампы, — говорит Артем, указывая на павильон. В нем на самом деле продаются турецкие лампы, и Нина долго смотрит на них, но без особого энтузиазма. Видимо, ей нужны какие-то другие турецкие лампы. Артем тем временем изучает желтые узловатые пальцы продавца, который перебирает монетки. Ему кажется, что он чувствует горьковатый привкус этих монет. Нина подходит к Артему и сообщает:

— Я немного устала. Поеду домой.

— Я могу тебя подвезти.

— Ты водишь машину? — В вопросе читается удивление. Похоже, более точным был бы вопрос: «Как вышло, что тебя пустили за руль? Ты точно получил разрешение из психдиспансера?»

— Да, у меня есть аккаунт в приложении для каршеринга. Я давно вожу. — Артем чувствует, что его голос звенит. Он отводит глаза. Нина смотрит на него со странным, не подходящим ситуации выражением: в ее взгляде не подозрение или сомнение, а скорее сочувствие. «Она знает, что я хочу сделать», — понимает Артем. Сейчас она скажет что-нибудь вроде: «Я бы предпочла добраться своим ходом».

— Было бы супер. Спасибо, — говорит Нина.

По дороге Артем опять замечает черную бойцовскую собаку с хозяином. В этот раз собака не обращает внимания на Артема, она всецело поглощена щенком породы джек-рассел. Собака ложится на землю перед щенком и кладет голову на передние лапы.

— Большие собаки так иногда поступают, — комментирует Нина. — Ложатся, чтобы притвориться маленькими, показать, что они безвредны.

Артем и Нина подходят к каршеринговой машине. Нина садится назад и пристегивается. Артем регулирует свое сиденье так, чтобы Нина могла удобно вытянуть ноги, нажимает на кнопку зажигания. Включается отопление, бортовой компьютер, радио «Эрмитаж». Артему кажется, что он совершенно спокоен. Он достает термос.

— Может быть, чаю?

С выбором чая он прокололся. У пуэра слишком экзотический вкус: кто-то считает, что это аромат гнили, другим ценителям кажется, что они пьют болотную воду, — словом, это чай не для всех. Нина может и отказаться. Но кто откажется от согревающего напитка в такую погоду? Когда Артем передает Нине термос, у него подрагивает рука. Он прибавляет звук радио, прибавляет звук навигатора, прибавляет температуру. Трогаясь, он едва не врезается в ограждение. Дрожь в теле усиливается. Если она будет усиливаться такими темпами, то через полминуты он начнет биться в судорогах. Нина что-то печатает в телефоне. А вдруг она пишет Володе, что встретила на Удельном рынке Артема и он везет ее домой?

Артем старается сосредоточиться на навигаторе, на дороге. Вся реальность для него — это дорожные знаки и полосы, по которым осуществляется перестроение. Пытаться держать под контролем что-то еще — немыслимо. Артем долго крутится вокруг метро, и, когда ему наконец удается выбраться на проспект, Нина уже посапывает. Она развалилась на заднем сиденье, сползла так, что ремень безопасности соприкасается с шеей, глаза плотно сомкнуты.

Следует сделать укол для надежности, понимает Артем. Он смотрит на карту, прислушивается к дыханию Нины. Артем долго не замечает, что стекла машины начинают запотевать. Он наклоняется все ближе и ближе к лобовому стеклу, потому что обзор ухудшается, но не отдает себе в этом отчета. Артем понимает, в чем дело, когда видимость становится практически нулевой. В окнах можно заметить только смутные очертания фар и уличных фонарей. Артем начинает переключать настройки обогрева салона, все остальные кнопки, на которые натыкаются пальцы. Ситуация не меняется. Артем нажимает на аварийку и пытается съехать к обочине. Ему громко сигналят.

Нина вздыхает и говорит:

— Мне что-то нехорошо.

— Мне тоже, — отвечает Артем, почти тыча носом в стекло, надеясь хоть что-то увидеть. — Сонливость какая-то. Это магнитные бури.

— Ох, — произносит Нина. Она пытается отстегнуть ремень.

Сзади остервенело гудят. Похоже, Артем встал в запрещенном месте. По стеклу бьют дворники, вокруг расплывается свет фонарей, раздаются приглушенные голоса возмущенных людей откуда-то сбоку. Артем приоткрывает окно со своей стороны и смотрит назад. Он стоит на автобусной остановке на Литейном проспекте, напротив Большого дома. По тротуару циркулируют толпы прохожих. Эти толпы прямо-таки бурлят, несмотря на минусовую погоду. Женщина в шубе на остановке что-то кричит, пытаясь привлечь внимание Артема. Сзади сигналит автобус. В это время Нина отстегивается и пытается открыть заднюю дверь. Артем быстрым движением откидывается в кресле и хватает ее за руку. Водительское сиденье оказывается у нее на коленях, Нину придавливает к спинке кресла. Она смотрит перед собой удивленно, лениво и сонно.

— Пожалуйста, не выходи. Здесь нельзя останавливаться, — просит Артем.

Нина высвобождается и снова берется за ручку двери. Тогда Артем разворачивается и грубо хватает ее за плечи, валит спиной на сиденье. Он достает из поясной сумки шприц, отщелкивает защитный колпачок и собирается сделать укол, поставив колено на Нинину руку.

В этот момент Артем видит через незапотевшее пятно на заднем стекле фигуру водителя автобуса. Отражающие элементы его жилетки сияют в холодном прозрачном воздухе. У него большая бритая голова и коренастое телосложение. Он неторопливо идет к их машине, придерживая рукой козырек кепки. Так глупо попасться — из-за запотевших окон. С чего они вдруг запотели?

Но пока что ситуация не выглядит безнадежной. Все это еще можно объяснить. Хотел подвезти жену друга и по ошибке дал чай со снотворным. Артем все время сидит на снотворном, пьет его постоянно, вводит снотворное в вену, иначе бессонница сводит его с ума. Но зачем ему с собой столько скотча и этот нож? У него в квартире ремонт. Ну а как он вообще оказался на Литейном проспекте, если везет Нину домой, то есть с Удельного рынка на Черную речку? На это тоже можно придумать ответ, но Артем пока не придумал.

В окно машины стучат со стороны тротуара. Артем слышит нечленораздельные проклятья, заглушающие радио «Эрмитаж», — видимо, это кто-то из группы людей на остановке, которые все никак не дождутся автобуса. Артем видит силуэт женщины, пытающейся рассмотреть, что происходит в салоне. Обзор улучшается от холодного воздуха из окна, и Артем вот-вот увидит лицо рассерженной женщины в красном берете и в шубе, а женщина рассмотрит сцену в салоне.

Артем успевает сделать укол. Нина мычит и отбивается. Эффект наступает почти мгновенно. Водитель автобуса берется за ручку двери каршеринговой машины и пробует открыть — дверь заблокирована. Он дергает ручку так, что та вот-вот оторвется — водитель автобуса в ярости. Возможно, скоро здесь будет ГИБДД. Артем снова садится за руль и срывается с места, чуть не сбив и водителя, и любопытную женщину.

На светофоре Артем снова приоткрывает окно, чтобы впустить еще немного холодного воздуха, и оборачивается. Нина не подает признаков жизни, она лежит на сиденье в расстегнутом пуховике. Теперь они без помех доезжают до коммуналки на Грибоедова.

Артем глушит машину возле парадной. Он осознает, что не предусмотрел массу вещей. То есть вообще ничего не предусмотрел. Артем рассчитывал действовать по ситуации: он надеялся, что с тех пор, как он принял принципиальное решение о похищении, все будет развиваться само собой. Но пока ничего не развивается. Возникают все новые и новые трудности, хотя он только в начале пути.

Промежуточный план состоял в том, чтобы спрятать Нину в каретном сарае. Но вот он заезжает в арку и видит, что дверь соседнего сарая не заперта. Внутри кто-то есть. Значит, придется тащить Нину в комнату. Это огромный риск. Впрочем, ситуацию можно трактовать двояко. Сегодня вечер субботы. Пьяная женщина и мужчина, который тащит ее к себе. Дело вполне житейское, если отбросить моральный аспект.

Нина явно не планирует просыпаться. Артем запускает руку ей в карман и достает телефон. Уведомлений нет. Возникает соблазн написать от имени Нины несколько сообщений Володе: типа уехала по срочному делу, не пытайся найти. Но что за срочное дело у Нины? Артем долго собирал информацию о будущей пленнице и успел выяснить, что командировок у нее не бывает, как и работы. Родственников и близких друзей тоже нет. Да и вообще эти игры разума не для него. Артем сразу проколется: его выдаст какая-нибудь деталь, синтаксис. У Нины странная манера составлять слова в предложения: Нина слегка нарушает привычный порядок, как будто пытаясь что-то зашифровать. Артем выключает ее телефон и несет Нину на улицу.

Зайдя в парадную, Артем прислоняет Нину к стене, перехватывает поудобнее и быстро тащит наверх. Тело у Нины легкое, и оно как будто бы помогает ему, переступая ногами. Тут Артем слышит, как в двери на втором этаже проворачивается ключ и она открывается. Артем замирает, прижимая Нину к себе. Ее голова сама падает ему на плечо, рыжие волосы Нины щекочут щеки и ноздри. Артем собирается впиться в Нину губами, придать им обоим позу любовников, охваченных страстью. Он смотрит на Нину, пытаясь найти ее губы во тьме. Из окна льется холодный голубой свет, лампочки приглушены — сплошная романтика, если уметь абстрагироваться от вони дохлятины и средства для травли насекомых. Квартира этажом выше остается открытой, ее жилец как будто прислушивается, что-то подозревая. А потом кладет пакет с мусором на ступеньку и хлопает дверью.

Артем вдруг понимает, что все это предчувствовал: он заранее знал, что сосед просто оставит мусор и закроет за собой дверь. Эта сцена уже была в его голове во всех деталях, включая цвет и размер пакета с мусором. Он подхватывает Нину за пояс и тащит наверх. Нина вздыхает и что-то бормочет сквозь сон. Что-то про бабушку. Бабушка? Возникает образ старухи у памятника Гермесу. Искривленные губы, берет-моллюск. Бабушка тебе не поможет. Он заносит Нину к себе, волоча по темному коридору. Артем действует быстро, почти бесшумно, если не считать негромкого скрипа половиц, он не задевает висящие предметы, беззвучно вставляет ключ в дверь. Внеся Нину в комнату, он вздыхает, садится на стул. Мягкий свет фонарей льется в комнату. Артем был так увлечен последовательностью действий, минимизацией шума, что не заметил двух удивленных внимательных глаз, наблюдавших за ним из кухни. Глаз Гаэтано, который следил за сценой со странной улыбкой, сжимая в пальцах грейпфрут.

## О потопе, собачьей куче, сходе ледяной лавины и туманных завихрениях

Сенины губы потрескались и покрылись белым налетом. Он разлепляет их, чтобы пробормотать: «Кто там?» Сеня произносит эти слова на минимальной громкости, почти про себя, но скрежет ключа в двери сразу же прекращается. Еще недавно этот звук разрастался, становился объемнее — в какой-то момент показалось, что за дверью стоит великан ростом с дом и скребет щетину. Но теперь воцаряется тишина, и только из кухни доносится звук подтекающего холодильника: тяжелые капли падают на пол с одинаковыми интервалами.

«Кто там?» — произносит Сеня уже увереннее. Он поднимается и идет к дорожной сумке, расстегивает молнию и запускает руки поглубже, надеясь нащупать что-нибудь поувесистей. Сеня сразу же натыкается на тяжелый том мемуаров Корнея Чуковского. Книга выглядит грозно: с облезлыми и поцарапанными углами, с пятном винного цвета на корешке. И Сеня встает у двери, в мятом костюме, с толстой книгой в руках, ожидая и даже втайне надеясь, что сейчас кто-то (вероятнее всего, обезумевший поэт-дольщик) ворвется в комнату в четвертом часу утра. Сеню слегка удивляет та легкость, с которой он, тюфяк и нежный домашний мальчик, всю жизнь оберегаемый родителями от реальности, свыкся с ситуацией. Комнату Сени обыскивали, его самого опоили, а сейчас хотят вломиться посреди ночи, но он не теряет присутствия духа, выражает готовность сражаться и, может быть, убивать, если потребуется.

Долгое время ничего не происходит, и Сеня просто стоит и дышит в темном углу с занесенной над головой книгой. А потом раздается треск. Сеня рывком открывает дверь и, выбежав из комнаты, видит енота Николая Васильевича, отрывающего куски обоев. «У Николая Васильевича закончилась бумага для написания „Мертвых душ“, и ему придется закончить бессмертный труд на обрывках обоев», — звучит закадровый голос Лены, записывающей новое видео для канала «Великая мать енотов».

Во внешности енота Николая Васильевича есть что-то толкающее на откровенность: ему хочется доверять целиком и полностью, рассказывать то, что прежде скрывал даже от близких людей. Енот встает на задние лапы и выжидательно смотрит на Сеню, как будто в самом деле выражая готовность выслушать исповедь Сени без осуждения.

Хмуро кивнув еноту, Сеня идет на кухню, чтобы попить воды. Он старается прислушаться к звукам квартиры, но все заглушает скрип половиц. Сеня включает общий свет и ночник над столом, наливает воды из кувшина. Какое-то время Сеня стоит со стаканом в руке и с обреченным видом. Потом осушает стакан и сразу же наливает второй, принимается выдвигать ящички и открывать дверцы шкафов. Среди слипшихся вилок и ложек он находит маленький нож для чистки картофеля. Сам не понимая зачем, Сеня откладывает книгу Чуковского, берет этот нож и сует в карман брюк рукояткой вниз. Постояв еще немного посреди кухни, Сеня произносит со вздохом: «Полный пиздец».

В коридоре повисла замогильная тишина. Влажность, сырость и звуки копошения напоминают о недавней истерике Сергачева, когда тот кричал: «Трупоед! Некрофил! Опарыши!» Сеня вспоминает и самое первое столкновение с поэтом, обманутым дольщиком — как тот стоял у двери в скрюченной позе, с невменяемым взглядом, тяжело дыша. Как один в темноте заливался своим жутким рыдающим смехом. Ведь было сразу ясно, что Сергачев маньяк и что находиться с ним поблизости опасно. Но это ладно — главный вопрос: почему Сеня не убегает прямо сейчас? Почему не бросается со всех ног из этой дыры, прорываясь к входной двери любой ценой, наплевав на вещи и деньги?

Вместо страха Сеню настигает азарт охотника, настоящая одержимость, прежде ему не знакомая. Сене начинает казаться, что он подобрался к цели, и эта цель стоит того, чтобы рискнуть. По-настоящему ценное добывается неимоверным усилием, в ожесточенной борьбе, и все эти трудности только подтверждают, что Сеня вышел на правильный путь. Он пережил уже слишком много для попадания в комнату Вагинова, чтобы сейчас отступать. Сеня идет в туалет и чувствует, как все жильцы прильнули к глазкам и изучают его. Рыхлый и крупный, Сеня видит себя огромной картофелиной, вооруженной ножом для чистки картошки. Запершись, он кладет нож на тумбочку с туалетной бумагой и садится на унитаз.

У Сени слегка кружится голова, и ему приходится держаться рукой за стену, чтобы не упасть. Лампочка снова жужжит и трещит, и Сеня вспоминает о Вагинове. А все же что такого заманчивого в этом писателе? Сене очень нравится стиль Вагинова, но чтение каждой из его книг превращается в каторжный труд. Читая его, Сеня обливается по́том. В романах Вагинова есть какая-то бескомпромиссная странность, при этом странность не намеренно культивируемая, а неуловимая, исходящая изнутри. Образы и характеры в романах Вагинова слишком холодные и даже враждебные, они не дают Сене удержаться в тексте, всеми силами выталкивают на поверхность. Сидя на унитазе под ослепляюще яркой лампочкой, Сеня впервые по-настоящему задумывается, почему для него так критически важно найти ту самую комнату Вагинова. Что это изменит? Ведь Сеня уже был в комнате с видом во внутренний двор и может подробнейшим образом описать, как она выглядит.

Сеня всегда испытывал болезненный интерес к чужим жилищам. По некоей причине Сене необходимо знать, в каких условиях жили или живут люди, которые ему небезразличны. Какой у них вид из окна, высота потолков, цвет и рисунок обоев? А что насчет толщины стен? А покрытие на полу — плитка, линолеум или паркет? Стучат ли они по батарее, если соседи снизу слишком шумят, или идут скандалить, или сразу звонят в полицию, а может, и вовсе делают вид, что это их совершенно не беспокоит? Где находятся и как выглядят ближайшие мусорка и продуктовый магазин? Сеня так настойчиво выпытывает эти сведения, как будто в них и заключена тайна личности этих людей. Сеня глубоко убежден, что все эти детали оказывают ежесекундное влияние на сознание, незаметно меняя направление мыслей и саму личность. Вот и сейчас Сене кажется, что если он попадет в комнату Вагинова, то найдет ключ к его текстам.

Этажом выше кто-то покашливает и опорожняет кишечник. Сеня берется за ножик и трогает лезвие. Он вспоминает Сергачева, пытавшегося его опоить, вспоминает Артема, вышвырнувшего его за дверь, как беспризорную собачонку. Эти двое действовали недальновидно: они недооценили Сеню, который уж слишком похож на типичного маменькиного сынка, на идеальный объект для насмешек и издевательств. Соседи по коммуналке не первые, кто совершает такую ошибку. Конечно, Сеня не приспособлен к жизни, инфантилен, пуглив, но если загнать его в угол, последствия могут быть непредсказуемыми. В летнем лагере дети тоже травили Сеню, распознав в нем беззащитного тюфяка. Он дал безупречный повод для травли: устроил отвратительную истерику, когда ему не разрешили второй раз за день позвонить родителям. Сеня глотал сопли и причитал на весь коридор: «Мамочка! Мама… Я хочу к маме…» — здоровый двенадцатилетний лоб, катающийся по полу и рыдающий.

Сперва сверстники просто дразнили его, копируя надрывные вопли, по ночам мазали зубной пастой и совали Сенины пальцы в теплую воду. Через несколько дней начались тычки, а потом один рыжий костлявый парень харкнул ему в лицо у всех на глазах, во время обеда в столовой. Это был уже перебор, но никто и не думал вмешиваться. Все были уверены, что Сеня просто опять расплачется и побежит звонить маме. И он в самом деле расплакался и убежал. Но уже через полминуты вернулся, так же рыдая, в соплях, но держа двумя руками булыжник. Большой и ревущий, ослепленный слезами, как циклоп Полифем, Сеня выбежал в центр зала, потрясая огромным камнем. Дети мгновенно оценили серьезность ситуации. По всему корпусу пронесся полный отчаяния крик: «Он всех убьет! На помощь!»

Булыжник просвистел у рыжего парня над ухом и разнес стекло. После чего Сеня бросился на врага, сбил с ног и, навалившись всей массой, начал душить, обливаясь слезами вперемешку с соплями. Он вцепился в рыжего парня намертво — разжать его с виду пухлые нежные руки удалось с огромным трудом. Сеня может долго безропотно терпеть издевательства над собой, но в какой-то момент в нем что-то переключается.

Потянувшись к туалетной бумаге на тумбочке, Сеня замечает черную металлическую заколку, лежащую между бумагой и ножиком. Оторвав кусок от рулона, Сеня слышит, как в одной из комнат с лязганьем падает тяжелый предмет. Потом раздается стук и что-то очень похожее на женский стон или сдавленный крик, а следом мужской голос говорит слово «блядь», и все стихает. Сеня какое-то время сидит и прислушивается, пытаясь понять, откуда шел звук. После чего выходит из туалета и осторожно стучит в комнату Лены.

Сеня отчетливо слышит, как Лена долго ворочается в постели, со вздохом приподнимается, сползает с кровати и медленно шаркает к двери. Лицо у Лены бледное, сонное и такое помятое, как будто она спала часов сорок подряд. Ноздри по-прежнему воспалены.

— Прости, что побеспокоил, — говорит Сеня. — Я слышал какие-то женские крики. Это не ты?

— Крики? — Лена задумывается. — Иногда я кричу во сне. Такое бывает.

Сеня вспоминает картину со страшным голым великаном, которая висит у Лены возле кровати. С этим великаном Сеня бы тоже начал кричать во сне.

— Еще раз прости. Мне показалось, тут что-то упало, а потом был такой звук.

Дальше Сеня пытается изобразить полустон-полукрик, но получается что-то вроде рычания раненого медведя: «Мы-а-а…» Лена внимательно смотрит на Сеню, замечает острие ножика, которое торчит из кармана брюк, и, ни слова не говоря, хлопает дверью.

Сеня еще долго стоит возле комнаты Лены прислушиваясь. После чего опять идет в туалет и берет заколку с тумбочки. Когда-то маленький Сеня вдвоем с сестрой застряли в деревенском сарае. Неизвестно, сколько бы они там проторчали, пока увлеченно спорившие родители обнаружили бы их пропажу. Сестра не сразу, но сориентировалась: вытащила заколку и вскрыла замок. Позже она рассказывала, что действовала по наитию. Сестра младше Сени на год, но уже давно живет с ребенком и мужем в Берлине. Сеня подозревает: все это, то есть разница в их судьбе, ее устроенность и его неустроенность, коренится в том эпизоде с заколкой.

Сеня отгибает один из концов заколки и подходит к двери пустующей комнаты. Он наклоняется и заглядывает в дыру на месте ручки, убеждаясь, что в ней по-прежнему ничего не видно. На наитие Сене рассчитывать не приходится, и он набирает в гугле: «Как вскрыть замок заколкой». Первая ссылка ведет на подробную пошаговую инструкцию, которую периодически застилает рекламный баннер: «Узнай, что Бог тебе предлагает. Ты можешь ответить Богу сейчас». Под ней мигает надпись капслоком: «НАЧНИ ОТНОШЕНИЯ С БОГОМ НЕМЕДЛЕННО». Немного повоевав с этим баннером, Сеня все же читает инструкцию, в которой доходчиво, с большим числом иллюстраций рассказывается, как придать заколке форму отмычки, превратить второй ее конец в рычаг и сдвинуть замок с помощью второй заколки. Сеня мгновенно теряет нить повествования и перестает что-либо понимать. Он просто сует отогнутый край заколки в замок и ковыряет в нем наудачу.

Не успевает Сеня толком проникнуть в скважину, как дверь комнаты по соседству приоткрывается и в проеме показывается лицо Артема. В первые пару секунд кажется, что это какой-то другой человек, бледная копия Сениного соседа. По-видимому, ночное лицо Артема заметно отличается от дневной версии. Его дневное лицо — невозмутимое, грубое, каменное, а ночное — влажноватое, мягковатое, всячески демонстрирующее уязвимость. Артем смотрит на Сеню почти с испугом — на крупного и нескладного соседа в деловом костюме с крохотным инструментом в руках.

— У тебя лунатизм, что ли? — шепотом говорит Артем. Для четырех утра он выглядит чересчур бодрым, даже слегка запыхавшимся — можно подумать, он тренировался или перетаскивал мебель.

Сеня не испытывает никакого смущения из-за того, что его застали посреди ночи за взломом двери — напротив, он ощущает себя в своем праве, как если бы выполнял обязательства, закрепленные в договоре аренды. Сеня делает шаг к Артему и говорит:

— Прошу прощения, не хотел никакого разбудить.

Его голос звучит нагло, почти саркастически.

Лицо Артема после короткого замешательства начинает опять каменеть, приобретает враждебную невозмутимость.

— Шизоид. Пошел в свою комнату.

От этого слова — «шизоид» — Сеню как будто обдает жаром. Сперва «идиот», а теперь «шизоид». Конечно, Сеня слышал слова и грубее, но он не привык к подобному отношению и не собирается привыкать. Он замирает и смотрит мимо Артема, в проем двери.

— Я просто услышал звук. Мне показалось, что он шел из соседней комнаты.

— Это чужая собственность. Нужно взламывать чужое жилье, если кажется, что в нем кто-то есть?

Сеня не отвечает и смотрит, как завороженный, в проем. Он видит кусок комнаты с видом во внутренний двор. Сеня упускает момент, когда рука Артема хватает его за воротник рубашки. Он замечает это, когда материя начинает трещать. Бесстрастное лицо Артема вселяет тревогу. Сеня делает шаг назад и пытается стряхнуть руку Артема с воротника, но та держится слишком крепко. Борьба происходит в полном молчании: Артем и Сеня действуют как два борца, хладнокровно пытающихся выиграть позицию. Перед глазами Сени мелькают подбородок, кадык и нос Артема — величественные, крупные и пульсирующие, будто требующие немедленного удара. И Сеня сжимает кулак. В это же время со стороны туалета раздается хлопок, как от очень крупной пробки шампанского. Артем и Сеня прислушиваются: в туалете что-то шумит и среди этого шума можно расслышать журчание.

Проходит всего секунд пять, и что-то касается пятки Сени. Вода прибывает стремительно, но незаметно из-за царящей повсюду тьмы. Уже очень скоро ледяная вода затапливает Артема и Сеню по щиколотки. Почти синхронно в коридор выскакивают Лена и Гаэтано, раздаются истерические звонки в дверь. Вскоре на пороге возникает хозяйка, в черных леггинсах и футболке с надписью I am the boss of the boss. Высокая прическа Анны Эрнестовны напоминает руины храма. Безупречное юное тело и древнее размалеванное лицо, как будто приплюснутое тяжелыми волосами. Вместе с хозяйкой заходит группа мужчин в синих спецовках и еще какие-то люди, активно кричащие и жестикулирующие — всего человек десять-двенадцать. В коридор вырывается и енот Николай Васильевич — он убегает на кухню, открывает там дверцу мусорки и начинает вытряхивать ее содержимое на пол.

Мужчины в синем безмолвно вскрывают стену в туалете, обнажая сгнившие балки, прикрученные друг к другу трухлявой веревкой. Между балок струится вода, и один из мужчин начинает вбивать в дыру колышек — все это напоминает ремонт старинного судна, давшего течь. По виду эти балки не только пережили Вагинова, но, может быть, помнят и времена Екатерины Второй.

Анна Эрнестовна с неудовольствием смотрит на Сеню, одетого в уличное, и вручает ему какую-то мокрую тряпку. Она решительно двигается по коридору, давая всем указания.

— Это нам еще повезло, — говорит Анна Эрнестовна. — В соседнем доме под Новый год прорвало канализацию и весь подвал затопило дерьмом. С тем подвалом какая-то путаница в бюрократии между управляющей компанией и коммунальщиками, в итоге никто ничего не сделал и люди там так и живут на… Как бы это сказать…

— На говняном озере, — вставляет мужчина в спецовке.

— В океане кала, — уточняет кто-то из тьмы.

— И они отмечали так Новый год?.. — трагическим тоном говорит пожилая соседка в шубе и резиновых сапогах. — По колено в дерьме?

— Да.

— А насколько далеко этот дом? — интересуется Лена.

— В квартале отсюда. А что?

— Ничего.

— Вот бы им еще отопление отключили, для полного счастья, — с непонятным злорадством замечает один из соседей.

— Что поделаешь, старый фонд… — говорит Сергачев. Он скорбно сидит на приступке, как старик на пепелище, смотря на проплывающий мимо мусор. Гаэтано ходит туда-сюда в закатанных по колено штанах, его глаза азартно горят, и он напоминает капитана пиратского корабля перед абордажем.

— А вчера с крыши соседнего дома упала лопата и прибила двух стариков одним махом, — жизнерадостным тоном сообщает женщина в шубе.

Сеня вместе с другими жильцами долго и самозабвенно собирает воду тряпкой, а потом выжимает в ведро. Он стоит на грязном мокром полу прямо в брюках, закатав рукава пиджака. Когда Сеня в очередной раз идет с ведром грязной воды к унитазу, на него налетает хозяйка. Она сует ему в карман пиджака связку ключей и просит оставить ведра и тряпки в одном из каретных сараев.

В связке оказывается штук двадцать ключей. Сеня прикидывает, что один из них должен открывать дверь в ничейную комнату, просто по теории вероятности, но не находит ни одного, который подходил бы по форме. Для той двери с отломанной ручкой нужен классический английский ключ, самый распространенный вид, но таких в связке нет.

Во дворе Сеня встречает собачницу с двумя таксами. Одна из них помечает столб, а вторая стоит в стороне, как будто бы дожидаясь своей очереди. Сеня ставит ведро на снег и долго пыхтит над ключами, пытаясь открыть висячий замок. За это время одна из такс писает на ведро, а вторая подходит понюхать это произведение. Сеня сразу же подобрал нужный ключ, но ему никак не удается его провернуть. Сеня и сам понимает, что ситуация глупая — на что он надеялся, пытаясь взломать дверь заколкой, если не в силах справиться с замком даже с нужным ключом на руках?

Все-таки оказавшись внутри, Сеня зажигает фонарик на телефоне, чтобы найти выключатель. Но на месте предполагаемого выключателя торчат оголенные провода. Земляной пол забросан сеном и щепками. Запах древесной гнили рождает туманное воспоминание из раннего детства: дача, лопата в руках, отец в подштанниках и с голым торсом, причитающий и заламывающий руки над обрушившейся теплицей.

Сеня освещает фонариком контуры огромных предметов: двухъярусная кровать, старинный сейф и шведская стенка. Сеня натыкается на коробку с инструментами. «Ну наконец!» — при виде отвертки крестообразной формы, призывно выглядывающей из коробки, Сеней овладевает нечто близкое к эйфории. Облегчение кажется небывалым, как будто расшатавшиеся шурупы в столе — главный источник помех в жизни Сени.

Впрочем, приглядевшись к отвертке, Сеня догадывается, что по диаметру она может и не подойти: размер чуть больше нужного. Стоя с отверткой во тьме, в заляпанном грязью костюме, Сеня вспоминает неизвестно откуда взятое соображение: «Если у вас есть только кот, то придется идти на охоту с котом. Но было бы лучше, если бы у вас была собака». С отверткой в руках он обходит сарай, по инерции пытаясь вписать в это пространство Вагинова. Не похоже, чтобы тот здесь когда-то бывал, а если и забредал по ошибке, то предпочел сразу об этом забыть. В самом темном углу сарая на Сеню падает советский велосипед — буквально набрасывается, как сидевшее в засаде животное. Сражаясь с велосипедом, Сеня роняет отвертку, и она мгновенно теряется на полу. Сеня еще долго ходит вокруг с телефоном, разыскивая отвертку, но похоже, что та исчезла бесследно.

Поднимаясь по лестнице к Анне Эрнестовне, Сеня несколько раз успевает прокрутить в голове эпизод стычки с Артемом. Его потное и испуганное лицо, горящий в комнате свет и ощущение присутствия кого-то еще, кого-то третьего в этом конфликте. Какую напряженную физическую работу Артем совершал в четыре утра? Подойдя к двери Анны Эрнестовны, Сеня прислушивается, поправляет пиджак и нажимает кнопку звонка.

Хозяйка встречает Сеню в облегающем желтом китайском халате и меховых тапочках на босу ногу. «Вот это фигура — просто немыслимо, ведь ей за пятьдесят», — думает Сеня, стараясь не пялиться. Анна Эрнестовна смотрит на своего жильца с таким осуждением, как будто прочла не только Сенины мысли о ней, но и вообще все непристойные, гнусные, противоречивые мысли, когда-либо посещавшие его черепную коробку. Краснея, Сеня боком проходит в прихожую. Там он замечает застекленный шкаф с книгами, среди которых есть отдельная полка с изданиями серии ЖЗЛ.

Анна Эрнестовна ведет Сеню в очень просторную кухню, разделенную на две части аркой. Эта разделенность напоминает о дореволюционном быте, когда у зажиточных петербуржцев были отдельные помещения для кухни и столовой. Ведь употреблять пищу там же, где приготовляешь ее, — варварство. Как говорил профессор Преображенский: «Может быть, Айседора Дункан в кабинете обедает, а в ванной режет кроликов. Но я не Айседора Дункан. Я буду обедать в столовой, а оперировать в операционной». Тут Сеня вспоминает тот случай в Репино, когда он безуспешно пытался угадать фамилию Вагинов, приклеенную ему на лоб. Он с безнадежным упорством повторял свой вариант: «Булгаков… Булгаков». Один из самых постыдных моментов в Сениной жизни. Пожираемый стыдом, он садится на стул с высокой спинкой.

На кухне у Анны Эрнестовны горит яркий свет, который с непривычки режет глаза. Сеня уже слишком привык к полутьме коммуналки. Куда бы Сеня ни бросил взгляд, всюду стоят маленькие фигурки: смеющийся Будда, нефритовая старуха, трехлапая жаба, голубой слон, серебристый аист. Сеня таращится на этот набор достаточно долго, чтобы хозяйка с неохотой прокомментировала:

— Это талисманы для привлечения денег.

Анна Эрнестовна ставит чайник на стол. Китайский глиняный чайник, расписанный странными глазастыми существами, которые напоминают мальков. Сене очень хочется пить, но он решает на всякий случай перетерпеть и потом купить воды в магазине. Хозяйка склоняется над столом, чтобы разлить чай по крошечным фарфоровым чашкам, и Сеня невольно воображает ее без одежды. Образ голой Анны Эрнестовны возникает стремительно, его появление никак не вытекает из мыслей и настроения Сени, как будто фигура хозяйки вторглась в разум извне. При этом образ оказывается незавершенным: Сенина целомудренная фантазия помещает вокруг сосков и между ног хозяйки какие-то туманные завихрения.

Присаживаясь, Анна Эрнестовна говорит: «Я так и не выяснила, чем вы занимаетесь по жизни». Ее голос звучит не очень заинтересованно, но, отодвинув от себя чашку, Сеня начинает увлеченно рассказывать Анне Эрнестовне о будущей книге про Вагинова. Не в силах остановиться, он погружает хозяйку во все обстоятельства жизни кумира. Сеня успевает поведать, что фамилия Вагинова при рождении была Вагенгейм, что его отец был ротмистром жандармской службы, что Вагинов окончил гимназию Гуревича и после был мобилизован в Красную армию. Сеня рассказывает, что, вернувшись с польского фронта, Вагинов поселился в этом доме на канале Грибоедова, только тогда этот канал назывался Екатерининским. Сперва Вагинов жил на первом этаже, где после наводнения 1924 года стояла такая сырость, что по углам комнат росли грибы. Можно сказать, что в определенном смысле этот дом в конце концов и убил Вагинова: состояние дома усугубляло его и без того подорванное здоровье. В какой-то момент Вагинов переселился на третий этаж — в комнату с видом во внутренний двор.

Сеня погружает Анну Эрнестовну в литературный контекст двадцатых годов, рассказывает о деятельности петроградских поэтических групп (Вагинов состоял почти во всех), о врагах и друзьях, о том, как однажды, нанюхавшись кокаина, Вагинов сумел призвать Аполлона. Сеня коротко пересказывает все четыре романа Вагинова, говорит о течении его болезни, обильно цитируя медицинскую карту, и завершает повествование описанием смерти от туберкулеза в тридцать четыре года. «Могила Вагинова не сохранилась», — подводит Сеня итог, и тут Анна Эрнестовна, которая, как казалось, слушала с напряженным вниманием, начинает удивленно хлопать глазами. Вероятно, все это время хозяйка думала, что Сеня говорит о себе, причем в третьем лице, но теперь, когда речь зашла о смерти и похоронах, Анна Эрнестовна поняла, что потеряла нить рассуждения.

Сеня терпеливо объясняет ей, что говорил про писателя Вагинова, над книгой о котором работает. И что Сене очень нужно взглянуть на его бывшую комнату. Сеня будет очень признателен Анне Эрнестовне, если она окажет посильную помощь — в ответ ее ждет благодарность потомков, упоминание в предисловии и приглашение на фуршет по случаю презентации.

Сказав все это, Сеня не сомневается: Анна Эрнестовна, как культурная женщина, постоянная читательница серии ЖЗЛ, с удовольствием откроет ему нежилую комнату.

Увещевая хозяйку, Сеня около десяти раз произносит аббревиатуру ЖЗЛ, используя ее для связки между словами. Он проговаривает аббревиатуру почтительным шепотом: Сеней движет уверенность, что это сочетание букв подействует на хозяйку как двадцать пятый кадр.

В лице Анны Эрнестовны что-то сдвигается. Точнее, под внешним слоем лица, за густой побелкой, происходит загадочное движение. Анна Эрнестовна холодно улыбается и отвечает, что с удовольствием пустила бы Сеню в комнату, но давно потеряла ключ. Она не была в этой комнате многие месяцы, а может быть, даже и годы.

Сеня задумывается.

— А почему эта комната заперта?

— Разлив ртути. Там произошел мощный разлив ртути. — Анна Эрнестовна пускается в объяснения: — У прежних жильцов разбился термометр, но не обычный, а огромный градусник для масштабных научных измерений. Пришлось вызывать специального человека в полной амуниции, как у космонавта. Он называется демеркуризатор. Демеркуризатор очень ругался и говорил, что его вызвали слишком поздно: ртуть уже глубоко впиталась в поверхности и нужно менять пол и обои, вытаскивать рамы из окон, но все равно это не спасет от смертельного отравления. Так что лучше открыть нараспашку окна и какое-то время никого не пускать.

— И сколько он сказал ждать?

— Может быть, месяцы, а может, и годы.

— Он так сказал?

— Да.

Как всегда в сложных или неловких ситуациях, Сеня начинает разглядывать свои ладони и пальцы, будто видит их в первый раз. Он пытается сфокусироваться на словах Анны Эрнестовны: они звучат уж очень неправдоподобно, не вяжутся с версиями о шубохранилище или о проклятой комнате с множественными смертями, но Сеня никак не может придумать, как вывести Анну Эрнестовну на чистую воду.

— Ладно, ничего страшного, — наконец произносит Сеня. — Я могу попроситься к другим жильцам. Например, Артем живет в точно такой же комнате с видом во внутренний двор. Если бы вы помогли…

Анна Эрнестовна морщится и перебивает Сеню с явной досадой в голосе:

— Да-да, конечно, но мне бы не очень хотелось, чтобы вы беспокоили соседей по таким странным поводам. Я понимаю, что вы живете в коммунальной квартире, но личное пространство и неприкосновенность жилища имеют в коммуналке такую же ценность, как и в обычном жилье, — а может, и еще бóльшую. Простите, но мирная жизнь моих квартирантов меня беспокоит гораздо сильнее серии ЖЗЛ.

Помолчав, Анна Эрнестовна добавляет:

— Если уж вам так нужно в ту комнату, я постараюсь восстановить ключ. Но сразу предупреждаю: на это уйдет время. И я напоминаю вам: речь о разливе ртути, об испарениях, о ядах, которые представляют большую опасность для жизни.

Сеня кивает и вдруг обращает внимание на календарь с изображением карельской природы. На нем стоит число: 15 февраля. Он помнит, что заселился сюда седьмого. Сеня часто путается в датах и теряет счет времени, но он абсолютно уверен, что прожил в коммуналке меньше недели: три или четыре дня. Откуда взялось еще несколько дней, которых Сеня не помнит?

К Сене возвращаются слабость и чувство, будто он отдаляется от всех предметов. То же самое он испытал вчера в комнате Сергачева. Вчера ли? Сене кажется, что если он попробует встать, то ноги его не послушаются. Яркий свет и тусклый упрямый взгляд хозяйки придавливают его к стулу. Сеня начинает обильно потеть.

— Нездоровится? — Анна Эрнестовна пододвигает чашку. — Попейте чайку.

Сеня снова глядит на календарь и только теперь замечает, что он за прошлый, 2021-й, год. Хозяйка с шумом ставит чашку на стол, как будто только что осушила стакан водки.

— У вас нет таблетки от головы? — откашлявшись, говорит Сеня.

Анна Эрнестовна легко поднимается, целомудренно прикрываясь полами халата, и отправляется в туалет, где лежит аптечка. Услышав, что замок на двери туалета защелкнулся, Сеня встает и начинает открывать все доступные шкафчики и дверцы на кухне, после чего направляется в коридор. Сперва он заглядывает в стеклянный сервант, потом — в шкафчик у входной двери. Он выдвигает ящичек подзеркальника и там, среди монеток и фантиков, находит два одинаковых английских ключа. Сложив оба ключа в карман брюк, Сеня снимает с крючка свой пуховик, чтобы поскорее уйти. В это время хозяйка выходит из туалета с блистером пенталгина в руке.

Сеня краснеет и отводит глаза: все же наряд у Анны Эрнестовны чересчур откровенный.

— Спасибо, мне стало получше. Это все ваш волшебный чай.

Хозяйка одаривает Сеню грустной улыбкой, как будто он запоздал с комплиментом чаю на пару десятков лет.

* * *

Весь день Сеня проводит дома: спит или листает фрагмент книжки Чуковского с воспоминаниями о Вагинове. Почти ежеминутно Сеней овладевает предчувствие, что в дверь вот-вот постучат, но никто не стучит и даже не проходит по коридору. К вечеру начинается резкое потепление. Капли барабанят по карнизу без остановки. Сквозь сон Сене кажется, что карниз превратился в клавиатуру ноутбука, на котором его конкурент Валаамов как одержимый печатает текст биографии Вагинова.

Около часа ночи Сеня идет в коридор и долго стоит, прислушиваясь к звукам квартиры. Убедившись, что все затихло, он на цыпочках подходит к двери с отломанной ручкой. Он достает один из английских ключей и с первого раза открывает замок: тычет ключом в темноте наугад, но сразу же попадает в скважину. Сеню вдруг посещает философское озарение: в сущности, жизнь в коммуналке сводится к бесконечным манипуляциям с разного рода дверьми.

В ничейной комнате оказывается намного светлее, чем Сеня предполагал. Здесь нет штор, и фонарь с улицы бьет прямо в центр. У окна стол с компьютерным креслом, рядом диван и стеклянный стеллаж с фотографиями: в основном это даже не фото, а листы А4, на которых распечатаны изображения одного и того же парня лет восемнадцати: с прической каре и пирсингом на губе, одетого в жилет с ромбиками поверх футболки. На всех этих картинках у парня задумчивое и усталое лицо и он не смотрит в камеру. В темном углу комнаты стоит страшное черное кресло из кожи. От него Сене делается не по себе: в этом кресле есть что-то от глубоководного монстра. Сеня легко представляет, как это кресло поднимается из глубин. «Посмотрите, это же кресельный монстр», — объявляет неизвестный мужчина в панаме, не меняя ленивой позы на лежаке. Сеня догадывается, что этот мужчина — Валаамов, и глупый страх проходит сам собой.

Сеня осторожно ступает по полу, но половицы все равно немного скрипят. Из потолка торчит здоровенный железный крюк. В сочетании с ним кресло напоминает сорванную с крюка коровью тушу. Сеня подходит к окну и глядит в полукруглый двор. Все те же сараи, и та же мусорка, и дом напротив, кажущийся нежилым. Сеня очень долго смотрит в окно, пытаясь насладиться моментом. Пробравшись ночью на чужую жилплощадь с украденным ключом в руках, Сеня чувствует одуряющее спокойствие. В воображении сразу же возникает Вагинов, который перемещается по комнате какими-то квантовыми скачками: вот он у окна — а вот уже лежит на полу, скрестив руки. А вот сидит за столом, при свечах, задумчивый и печальный, старающийся не замечать симптомов запущенного туберкулеза.

Сеня медленно, как во сне, подходит с включенным фонариком к стене. Сеня отрывает кусок от обоев и видит под ним слой газет — старых и пожелтевших, явно принадлежащих той же эпохе, что и газета в комнате Сергачева. Это комната точно такого размера, как и у поэта-дольщика, но здесь все совершенно иначе. Другая энергетика. «Энергетика, аура, карма», — говорит шепотом Сеня, пытаясь вглядеться в шрифт. Забыв, где он находится и который сейчас час, да и вообще толком не понимая зачем, Сеня становится вплотную к стене и простукивает ее костяшками пальцев: возможно, надеясь узнать толщину стены, проверить, нет ли в ней полостей. На секунду квартира погружается в абсолютную тишину. А потом Сеня слышит грохот, оглушительный скрип половиц и следом за ним — отчаянный женский вой, практически рев: кто-то за стенкой зовет на помощь.

* * *

Артем не перестает удивляться своему хладнокровию. Он похитил человека в центре Петербурга, при свете дня, в неблагоприятных условиях, столкнувшись с огромными сложностями, а у него даже не участился пульс. Он держит ситуацию под контролем, не совершает фатальных ошибок, он действует, но в то же время видит события со стороны — как будто все происходит внутри его собственного воспоминания.

Он долго сидит на стуле, восстанавливая дыхание и изучая Нину (или того, кто скрывается за этим именем): руки и ноги сложены так, что она напоминает убитое на охоте животное. Затем Артем спускается, чтобы ее обыскать, и тогда замечает потерю. Недостает одной перчатки. Когда Нина садилась в машину, их было две. Артем тогда еще посмотрел на эти тонкие кожаные перчатки и подумал: неужели они греют руки? Артем вспоминает звук упавшей на снег женской перчатки. Это случилось на полпути к рынку, незадолго до похищения. Знак, опять знак. Вот из-за таких мелочей все и рушится. В ближайшие пару часов Артем сперва пытается забронировать ту же машину, на которой привез Нину, потом на такси едет за ней, обыскивает салон, возвращается на Удельный рынок, осматривает парковку, но это ни к чему не приводит.

Нина лежит в той же позе, по-прежнему в кроссовках и пуховике. Это нехорошо: если постоянно быть в обуви, нарушается терморегуляция ног, возникнет проблема с потливостью, что может вызвать грибок. Артем снимает с Нины кроссовки вместе с носками, проверяет, надежно ли связаны ее руки и ноги. На улице дребезжит люк: по нему время от времени прокатываются машины.

Артем только в эту минуту осознает, что Нина лежит на полу при открытых шторах. Конечно, вряд ли кто-нибудь разглядит ее в темноте, хотя Артем на пару секунд и включал свет, когда затаскивал Нину внутрь. Вообще-то за годы жизни в коммуналке на Грибоедова Артем видел людей в окнах напротив, может быть, только однажды. И еще несколько раз — какие-то тени, расплывчатые и очень условные фигуры.

Но почему бы именно в ту минуту, когда Артем заносил пленницу в комнату и для удобства включил общий свет, кому-нибудь из соседей не подойти к окну и не полюбопытствовать, а что же творится в окнах напротив. Артем бормочет ругательства и усаживается за ноутбук, чтобы заказать снотворное в ампулах и ксанакс.

* * *

Артем крепко спит. Ему снятся петербургские крыши, однотонное серое небо, огромные пустые пространства над головой. Ему снятся сплошные пустоты. Проснувшись, он не сразу вспоминает про Нину. Он поднимается, направляется к шкафу с бельем и едва ли не спотыкается о тело, лежащее на полу. Нина спит в той же жертвенной позе, мерно посапывая: она в отключке уже двенадцать часов или даже чуть больше. Артему очень не хочется, чтобы она открывала глаза, — по крайней мере прямо сейчас. Только не этот осуждающий взгляд пленницы в восемь утра, еще до зарядки и чашки кофе.

Артем готовит за столиком очередную инъекцию: снотворное плюс ксанакс — для хорошего настроения, сохранения позитивного взгляда на жизнь. Сделав укол, Артем подходит к окну и замечает фекалии на карнизе. Не голубиный помет, но нечто более основательное, оставленное существом покрупнее. Артем какое-то время задумчиво изучает эту субстанцию, после чего идет в другой конец комнаты, во второй раз чуть не споткнувшись о Нину, осторожно приоткрывает дверь и видит во тьме удаляющуюся фигуру енота. Одна из миллиона вещей, которых Артем не предусмотрел, — соседский енот Николай Васильевич, источник хаоса, любопытный и слишком пронырливый. Артем где-то читал, что еноты умеют вскрывать замки — может, не все еноты, но лучшие их представители. Каждый раз, открывая дверь, Артем рискует: в проем сразу может ворваться коварный не в меру энергичный енот, а следом за ним и хозяйка Лена — все это может произойти слишком резко, и Артем будет разоблачен. «Енот Николай Васильевич раскрыл преступление в одной из коммуналок Коломны» — Артем представляет статью, проиллюстрированную их фотографиями: морда енота и деревянное лицо Артема. Артем старался всю жизнь прожить так, чтобы оставить о себе минимум следов в так называемом реальном мире, но в итоге войдет в историю как человек, оказавшийся глупее енота.

На кухне сидит новый сосед, который смотрит на раковину так, будто она излучает божественное сияние. Артем никак не может запомнить его имя: Яша, Мотя, Веня… У Артема есть ключи от всех дверей в коммуналке, ключ от каретного сарая Анны Эрнестовны и даже ключ от «жигулей» Сергачева. Он проник в комнату этого нового жильца в первые же часы и пришел к выводу, что он абсолютно безвреден: инфантил и трус, маменькин сынок, живущий в мире детских фантазий. На столе фотографии мамы и папы. Ноутбук оклеен стикерами из комиксов. Этот тип точно не доставит хлопот.

Но когда Артем обувается возле входной двери, чтобы сходить за закладкой, этот новый сосед внезапно оказывается в коридоре и решительным шагом подходит к Артему.

— Артем, добрый день! — говорит сосед деловым тоном. — А нам, случайно, не по пути?

— Вряд ли, — отвечает Артем. Он стоит с латунной ложкой для обуви в темноте, держа ее горизонтально, чтоб обозначить дистанцию, которую новому соседу не следует сокращать. Этот новый сосед («Сеня! Вот как его зовут!») как будто не замечает грубого тона и латунной ложки, нацеленной ему в район живота:

— Напрасно вы так уверены. А вам куда?

Подобные вопросы несовместимы с этикой коммунальной квартиры на Грибоедова, в которой никто никогда не лезет в чужие дела и с уважением относится к личному пространству. Артем хочет сказать: «Ты охуел?» — или даже что-то напыщенное: «Кто ты такой, чтоб задавать мне такие вопросы?!» — но вместо этого отвечает глухим голосом:

— Собираюсь в кино.

— О! А здесь есть кинотеатр поблизости? Тысячу лет не ходил!

Артем сохраняет невозмутимость. Он не понимает, зачем начал врать, и тем более врать непродуманно и неумело. Наконец он отвечает: «Я иду в „Англетер“». Артем уверен, что сосед на этом отстанет, но тот сразу же задает новый вопрос:

— А в какой он находится стороне?

Этот вопрос звучит как чистое издевательство. Еще чуть-чуть — и Артем психанет. «Серьезно? Ты хочешь узнать направление?»

— А вон в той, — говорит Артем и куда-то показывает. Он скрипит зубами, изо всех сил сжимает в руке латунную ложку. «Ну давай, — размышляет он про себя, — продолжай задавать вопросы. На какой фильм я иду. Время сеанса, длительность, цена билета». И Сеня, рыхлый, мокрый, невинный в своем мятом синем костюме, в самом деле приоткрывает рот, чтобы еще что-то спросить, но Артем резко выпаливает: «Ну все, мне пора!» — и выходит за дверь. Милитари-куртку и шапку он надевает уже на лестнице. Спускаясь, Артем представляет, как его новый сосед с открытым ртом, с выражением лица сельского идиота стоит у двери.

На улице солнечно и, как обычно, безлюдно. Артем не устает поражаться этой особенности района: в десяти-пятнадцати минутах ходьбы отсюда с разных сторон — Исаакиевский собор, Адмиралтейство, Медный всадник, Новая Голландия и Мариинка. Вокруг бурлят массы туристов, но сюда никто не просачивается.

Несмотря на легкую головную боль, настроение у Артема приподнятое — впервые за много дней. Он чувствует себя на своем месте, чувствует, что все развивается именно так, как надо, — несмотря на небольшие погрешности. На заднем стекле проржавленной колымаги поэта, обманутого дольщика кто-то написал на снегу слово «лох», и это необыкновенно развеселило Артема.

У Подьяческого моста Артем встречает первых людей: двое школьников пытаются поочередно попасть плевком в ворону. Увидев Артема вдалеке, они прекращают это занятие и провожают его долгим серьезным взглядом. Почему-то дети при виде Артема всегда становятся внимательными и серьезными. Дети возбуждают в Артеме глубокую неприязнь. Ему хочется им нагрубить, но он сдерживается и смотрит наверх. По небу летят три истребителя, оставляя тонкие и ровные следы, напоминающие надрезы от скальпеля. «След самолета как надрез» — один из тех образов, которые вечно роятся в голове у Володи. Артем написал ему ночью, спросил, как дела, но тот пока не ответил.

Артем сворачивает в Фонарный переулок и заходит в аптеку, чтобы взять таблетки от головы. За кассой стоит высокая сухая аптекарша со вздернутыми плечами и крючковатым носом.

— Маску купить не желаете? — спрашивает она.

— Нет.

— Вот, рекомендую такие маски с клапаном, одноразовые, — продолжает аптекарша. — Есть очень красивые: белые с красным клапаном. На случай, если пойдете в консерваторию. Или в кино.

Артем стоит неподвижно, сжимая заранее заготовленную наличку в ладони.

— Что вы сказали?

— Сказала, если идете в кино, то возьмите маску.

Немного поколебавшись, Артем отвечает:

— Мне, пожалуйста, пенталгин.

Аптекарша смотрит на него издевательским взглядом, после чего надолго уходит в подсобку разыскивать там пенталгин. Слышно, как она что-то бормочет и роняет предметы. Артем с тревогой смотрит на маску с красным клапаном. Нарядная маска для посещения «Англетера». Не дождавшись аптекарши, Артем выходит на улицу.

Закладку оставили во дворе возле Фонарных бань, около водосточной трубы. Одна из входных дверей, искривленная, со следами ударов, придавлена валуном — как будто кто-то пытался остановить чудовище, запертое в парадной. Артем торопливо осматривается и идет к водосточной трубе. По дороге он чуть не падает, поскользнувшись на льду, скрытом под слоем снега. Артем включает фонарик, обходит трубу с разных сторон, заглядывает в нее, подсвечивает углы, потом наклоняется и какое-то время роет носком ботинка снег, после чего встает и снова обходит, совершенно не заботясь о том, как это может выглядеть со стороны. Артем так увлекается поисками, что не замечает свежую собачью кучу. Он наступает на нее всем ботинком и слышит смачное чавканье.

Артем ничем не выдает своего огорчения: он сразу же достает из нагрудного кармана куртки упаковку влажных салфеток и неторопливо начинает счищать кал с ботинка. Он переводит на это почти все пачку, и все же на ребрах подошвы остаются кое-какие следы. Вероятно, с ними уже ничего не поделать. Артем делает два шага в сторону урны, и в это время над головой звучит нарастающий грохот. С крыши сходит ледяная лавина и с кошмарным стуком ударяется о брусчатку. Крупные куски льда разлетаются по всему двору, и один обломок отскакивает Артему в ногу. Артем, отступив еще на шаг, констатирует: «Будет синяк». Следом с крыши скатывается и падает в снег лопата. Артем представляет, как она разрубает его пополам. Ледяная лавина сошла ровно туда, где три секунды назад стоял Артем, аккуратно счищая кал с подошвы. Если бы Артем замешкался ненадолго, если бы оказался перфекционистом и попытался счистить кал, оставшийся на ребрах ботинок, то сейчас лежал бы возле трубы с пробитым черепом.

Какое-то время Артем стоит, весь засыпанный снежной крошкой, пытаясь свыкнуться с этой идеей. Он смотрит на груду обломков, воображая там свое тело, а потом поднимает глаза на крышу. Небо все такое же синее, однотонное, обманчиво чистое, без следов. Артем вспоминает сегодняшний сон: ему снились огромные пространства, пустоты на небе. Ему снилось отсутствие. Отряхиваясь на ходу, забыв про закладку, Артем быстрым шагом идет в направлении дома.

## О подозрительности, подглядывании и попытке побега

Артем заходит в комнату и смотрит на Нину как на надоевшую жену. Накачанная снотворным, она напоминает старую рептилию из террариума. Рептилию, которая сутками валяется без движения, которой в тягость даже просто лежать, но стоит стеклу между вами лопнуть — и тогда все изменится.

Артем садится напротив Нины и пробует заговорить. Он начинает так: «Думаю, ты все понимаешь». Подумав, прибавляет: «У меня не было выбора». Лицо Нины не выражает эмоций. Артем чувствует себя обязанным оправдаться, но нужные слова не приходят. И он решает взять с полки том Филострата, «Жизнь Аполлония Тианского», и зачитать вслух фрагмент о Мениппе и соблазнившей его эмпузе. Артем опасается, что его могут услышать соседи, он садится на пол с книгой в руках, и, наклонившись к Нине, монотонно бубнит:

— «„Приходи вечером, — уговаривала она Мениппа, — и послушаешь, какие песни спою я тебе, и вина отведаешь, какого в жизни не пил, и никакой соперник тебя не потревожит — буду я, красавица, с тобою, с красавцем“. Юноша согласился, ибо не только любомудрию был предан, но и к любострастию склонен; итак, он пришел к ней на закате, а затем стал частенько навещать ее вроде бы для забавы, отнюдь не понимая, что связался с нежитью. И вот Аполлоний, глянув на Мениппа, словно ваятель, создал мысленное изображение юноши, проник в его сущность и обратился к нему с такими словами: „Ты, без сомнения, красавец и приманка для красоток, однако сейчас сохнешь по змее, а змея — по тебе“».

Нина почти не моргает и продолжает смотреть в стену. «Как с деревом разговаривать», — решает Артем и, тяжело поднявшись с колен, идет к письменному столу, чтобы приготовить очередную инъекцию.

Володя не отвечает на сообщения, и Артема весь день не отпускает дурное предчувствие. Он долго не находит в себе сил, чтобы во второй раз сходить за закладкой. Наконец ближе к вечеру он выбирается из квартиры и снова идет к водосточной трубе — в этот раз мгновенно находит клад и забирает его без происшествий. Артем обращает внимание, что груда льда и лопата так и лежат на земле, уже почти скрытые снегом.

Рассовав по карманам куртки таблетки и ампулы, Артем еще долго стоит у трубы с победоносным видом, вдыхая морозный воздух и озирая окрестности. Артем наслаждается этими минутами умиротворения, уверенности и покоя, как будто догадываясь, что это состояние продлится недолго. Дойдя до Львиного мостика, Артем замечает крупные трехпалые следы на снегу. Это зрелище его совершенно парализует. «Следы гарпии», — понимает Артем, похолодев. Он явственно ощущает волну холода, хлынувшую из груди по пищеводу вниз с тем же звуком, с каким сошла чуть не убившая его ледяная лавина.

Дальнейшие события вечера Артем наблюдает как будто со стороны, сквозь туманную дымку. Новый жилец Сеня снова проявляет назойливость, нарушает приемлемую дистанцию между малознакомыми людьми и донимает Артема вопросами. Артем не помнит, как оказался в квартире, а потом — как опять оказался на улице, возле Дома городских учреждений, вперив взгляд в барельефы с нетопырями, снова и снова пересчитывая пальцы на их лапах. Он и сам не осознает, что и зачем он делает.

Спустя полчаса он сидит на кухне, ест пустую овсянку и замечает в ней подозрительный привкус. Привкус, который почему-то наводит на мысль о фекалиях на карнизе, оставленных каким-то крупным летающим существом. Всплывает образ героя древнегреческих мифов Финея, наказанного богами. Каждый раз, когда Финей садился за стол, к нему слетались гарпии и оскверняли еду испражнениями. Артем отставляет тарелку и сидит, обхватив голову, пытаясь осмыслить ситуацию. Гарпии всю жизнь преследовали его во снах — не нападая и не приближаясь к нему слишком сильно, а просто сверкая маленькими глазами на расстоянии.

Но недавно что-то произошло, и гарпии больше не появлялись. Это не значит, что Артем стал видеть другие сны — они были точно такими же: по цветовой гамме, настроению и декорациям. Просто там, где Артем привык видеть гарпий, теперь была пустота, зияние. Артем делает вывод, кажущийся ему самым логичным: если гарпии пропали из снов — значит, они возникли где-то еще. Артем явственно ощущает их близость. Теперь в каждом шорохе ему слышится хлопанье крыльев. Гарпии занимают все мысли Артема, и он подолгу не вспоминает про пленницу. Похищение человека — очевидно, самый серьезный поступок в жизни Артема, но сейчас он отходит на второй план.

Мысли о гарпиях делают Артема рассеянным. Он ставит кастрюлю с водой на одну из конфорок и тут же забывает об этом. Вода полностью выкипает, и дно кастрюли уже трещит на огне, но Артем ничего не замечает. Для него подобные вещи просто неслыханны. Артем всегда держит воду, как и все остальное, под полным контролем — буквально физически чувствует, как она нагревается, всегда точно знает, когда ее нужно снимать. После инцидента с кастрюлей Артем теряет термос, в котором остался пуэр со снотворным. Артем абсолютно уверен, что оставил его возле кастрюли, но вот он уходит на пару минут, возвращается — кастрюля стоит, а термоса нет. «Что происходит?» — не понимает Артем. В коридоре звучит негромкий рыдающий смех Сергачева, от которого Артема всегда передергивает.

Вернувшись в комнату, Артем долго не может найти ключ от двери. Тот самый ключ, которым он только что пользовался. Артем всегда вешает ключ на крючок возле входа — это доведенное до автоматизма движение. За последние десять лет в коммуналке он, может быть, только однажды не повесил ключ на крючок — после того, как получил сотрясение на занятиях боксом. Артем открывает дверь и осматривает замок с внешней стороны. Его рассеянность превращается в патологию — Артем повторяет это движение несколько раз, закрывает и открывает дверь, чтобы еще раз убедиться: он не забыл ключ в замке. Через секунду после того, как Артем посмотрел на замок, память стирается, и он опять открывает дверь.

Артем нарезает круги по комнате вокруг тела Нины. Мест, где он мог оставить ключ, не так много. Артем начинает думать, что исчезновение термоса и ключа — проделки пленницы. Он даже склоняется над ее телом, чтобы обыскать, но тут ощущает, как что-то острое впивается в верхнюю часть бедра. Ключ находится в переднем кармане штанов — в кармане, который Артем не использовал никогда в жизни! С тем же успехом ключ мог оказаться в запечатанной пачке риса на полке или в ни разу не читанной книге на стеллаже.

В голове у Артема происходит какой-то необратимый процесс: на долгие промежутки времени он утрачивает способность что-либо воспринимать и организм без спроса включает режим автопилота. Такое случалось и раньше, но редко и ненадолго и обычно автопилот легко воспроизводил повседневный набор действий. Но сейчас в моменты, когда Артем выключается из реальности, власть над сознанием захватывает как будто другая личность — таинственная и пугающая, считающая возможным и даже очень удобным класть ключ в передний карман штанов.

К этим тревожным симптомам прибавились и какие-то щелчки в голове. Артем ходит из угла в угол и слышит стук. Как будто в его мозгу идет партия в шашки. Причем в бешеном темпе — когда у соперников нет и секунды на размышления перед тем, как сделать очередной ход. Артем понимает: игра только началась, но он уже потерял шансы даже на ничью, попав в заведомо проигрышное положение.

Похищая Нину, Артем был абсолютно уверен, что дальше все пойдет как по накатанной: реальность будет подкидывать ему знаки, а Артем — действовать исходя из них. Так было с Артемом всю жизнь: не потому, что он избранный (хотя, конечно, он избранный, но речь не о том), а потому, что, в отличие от всех остальных, он умеет видеть знаки и символы. Обычные люди к ним абсолютно слепы. Якобы случайные совпадения, фразы якобы случайных прохожих, слова и цифры на вывесках, в объявлениях возле парадной, в книгах, журналах, газетах, бегущая строка новостей — огромный массив данных, из которых Артем безошибочно умел вычленять четкие указания. Но сейчас, когда ситуация требует незамедлительных решений, реальность молчит. Кроме того, Артему начинает казаться, что все соседи и Анна Эрнестовна уже в курсе происходящего.

На следующий день после похищения Артем заходит к хозяйке поменять лампочку. Лампочки перегорают у Анны Эрнестовны с подозрительной частотой — раз в две-три недели. Артем снисходительно относится к причудам хозяйки: он что-то непрерывно чинит и заменяет, послушно ходит в домашних штанах.

В первую же неделю жизни в коммуналке Артем проник в ничейную комнату — среди жильцов о ней ходили самые разные слухи. Не найдя в комнате ничего интересного, кроме фотографий какого-то парня в жилетке, Артем позже выяснил, что там жил сын Анны Эрнестовны: хозяйка рассказала ему сама, в приступе откровенности. Сын разорвал отношения с матерью, куда-то уехал, и она сделала из его комнаты что-то вроде музея: хранит все вещи в нетронутом виде, развесила фотографии. Артема, человека очень нечуткого, эта история все-таки тронула, и он старается помогать хозяйке по мере сил. Но Анна Эрнестовна, похоже, воспринимает его заботу неправильно.

Анна Эрнестовна встречает Артема в откровенном халате и яркой косметике. Встает в двери так, чтобы Артем не мог зайти, не соприкоснувшись с ней.

— Вот и ты.

— Вот и я. Лампочка?

— Да, проходи, раздевайся. Но не до трусов. Хотя — как считаешь нужным. Ха-ха.

Артем меняет лампочку за десять секунд и потом долго сидит за столом, как на каком-то официальном празднике: алкоголь в графине, салаты, закуски в хрустальной посуде, напряженная тишина, сплошные неловкости. Телевизор работает на полной громкости. Обычно Анна Эрнестовна смотрит бесконечный сериал про старую женщину в шляпе, расследующую загадочные убийства. Но сейчас в телевизоре мужчина с мясистым лицом, выкрикивающий ожесточенные реплики.

— Что-нибудь еще починить, Анна Эрнестовна? Потому что если…

— Если ты так рвешься что-нибудь починить, то я специально сломаю.

Анна Эрнестовна заливается смехом, но глаза у нее остаются внимательными и цепкими. Она что-то подозревает. А может, не подозревает, а твердо знает. У Анны Эрнестовны есть ключи от всех дверей. Анна Эрнестовна делает телевизор потише, но от этого агрессивные фразы мужчины с мясистым лицом как будто наполняются большей значимостью. Тем временем телефон Анны Эрнестовны подпрыгивает и начинает мигать.

Анна Эрнестовна поспешно хватает его со столика, надевает очки и долго смотрит на экран. Она получила пуш от новостного ресурса. Артем заглядывает через голову Анны Эрнестовны и видит следующий заголовок: «В коммуналке на Васильевском жильца нашли через шесть лет после смерти».

— Подумать только! — всплескивает руками Анна Эрнестовна. — Человек лежал там шесть лет. И никто ничего не заметил.

Артем сохраняет внешнюю невозмутимость, Анне Эрнестовне даже кажется, что он спит на ходу, но внутри себя он кричит и рвет на голове волосы. Процедив что-то сквозь зубы, он торопливо покидает квартиру Анны Эрнестовны, провожаемый ее хитрым взглядом. Поднимаясь по лестнице, он уже почти не сомневается, что в комнате его ждут — освобожденная Нина, выписанный из больницы Володя, соседи и репортеры, наряд полиции и ОМОН. Прячутся там, замерев в темноте, как на вечеринке-сюрпризе. Но, открыв комнату, он обнаруживает Нину все в той же жертвенной позе, сжавшуюся и какую-то особенно жалкую, напоминающую надорванный продуктовый пакет.

Артем замечает, что новый сосед Сеня все время ошивается в коридоре: ходит туда-сюда, как будто что-то высматривая. Артем обращает внимание и на то, что в манере речи поэта-дольщика появились властные нотки: говоря с Артемом, Сергачев делает какие-то многозначительные паузы, глядит иронично и снисходительно. Лена тоже ведет себя по-другому: теперь она все время принюхивается. Ее воспаленные красные ноздри шевелятся как будто отдельно от носа. Артем поневоле задумывается: может, все дело в запахе Нины? Пленницы источают особый запах? Сигнализируют так о помощи? И все чувствуют этот запах, кроме него?

Окончательно Артема выбивает из колеи разговор с Гаэтано. Тот сидит на кухне с бутылкой водки, рюмкой и целым грейпфрутом и смотрит на дверцу серванта так, будто она поставила его в тупик неким сложным соображением. Рубашка у Гаэтано расстегнута до пупка, рукава засучены, волосы буйно вьются на всех открытых участка тела.

— Эй, Арти, — вдруг говорит Гаэтано. Прежде он не пытался сокращать имя Артема.

— Гаэтано, как жизнь?

— О. Ничего интересного. — И, оглядевшись по сторонам, произносит: — Как твоя девушка?

— Моя девушка?

Артем по-прежнему выглядит абсолютно невозмутимым, хотя непроизвольно скашивает глаза на молоток для отбивки мяса, висящий над раковиной.

— Которую ты на днях приводил. Она что, до сих пор у тебя?

Глаза Гаэтано сияют лукавым блеском. Он берет со стола грейпфрут. Точнее, не просто берет, а протыкает пальцем и подцепляет — как будто вместо рук у него крюки. Грейпфрут надорван, и Гаэтано сидит, засунув палец в мякоть. По ладони струится сок.

— Не понимаю, о чем ты, — говорит Артем, делая шаг в сторону раковины.

— Не хочешь говорить — не настаиваю. Просто дай знать, если у нее есть подруга.

Артем немного раздумывает над ответом и говорит:

— Ладно.

Во сне Артем гуляет по каким-то пустынным местам, все время видит перед собой огромное небо, похожее на сломанный телеэкран. Вдалеке он слышит хлопанье крыльев, оно не приближается и не отдаляется, просто создает ровный фон, а потом что-то заставляет Артема проснуться.

Он видит Нину, которая медленно к нему подползает. У Нины красные одурманенные глаза. Кажется, что она ослепла и ничего не соображает, но от этого только страшней. Движение неодушевленной материи. Артем вспоминает, что один из побочных эффектов снотворного — временная слепота. Неясно, спит Нина или бодрствует, ползет ли к нему, или к двери, или вообще без цели. Артем какое-то время сидит на постели не шевелясь, ожидая, что будет дальше. Нина продолжает ползти, но очень медленно и что-то мычит. Она мычит тихо и неуверенно — вряд ли кто-то услышит это мычание, даже если приникнет ухом к двери, но Артем осторожно приближается к Нине и зажимает ей рот ладонью. Артем подносит палец к губам, призывая Нину к молчанию, хотя понять, в сознании она или нет, нелегко: Нина энергично мотает головой, пытаясь стряхнуть его ладонь, и глаза у нее совершенно бессмысленные и красные, как у быка. На лбу вздулась зигзагообразная вена, а лицо сморщилось — судя по всему, ее мучает головная боль. Артем тащит Нину к столу, осторожно отклеивает скотч с губ, запихивает ей в рот таблетки снотворного и пенталгина, заставляет запить водой — Нина послушно, механически пьет и глотает. Зрелище безропотной, жалкой, ничего не соображающей Нины вызывает в Артеме тоску.

Дождавшись, пока Нина затихнет, Артем одевается и выходит на улицу, чтобы немного развеяться. Он встает на Львином мостике и размышляет, глядя на черную воду в проруби. Артем глядит на эту воду с какой-то претензией. Ночью прошел снегопад, и теперь вокруг простирается холмистое белое поле. Силуэты машин угадываются с трудом. Артем вспоминает ползущую Нину: тихое нечеловеческое мычание, выпученные белки глаз, напряженный лоб и зеленоватый оттенок лица. В том, как она бесшумно ползла по обычно скрипучим полам, было что-то противоестественное.

Интересно, а что бы она предприняла, если бы Артем не проснулся? Он размышляет, как действовал бы на месте пленницы. На столике лежат ножницы для стрижки ногтей. Наверное, он постарался бы встать и освободиться с их помощью. Сколько времени ушло бы, чтобы заполучить ножницы, а потом разорвать скотч? Предположим, он все-таки освободился и стоит посреди комнаты, а его похититель все еще спит. Каким был бы следующий шаг? Конечно, он подошел бы к себе спящему и попробовал бы обезвредить одним ударом: времени на второй может не быть.

Почему-то эти фантазии приятно волнуют Артема. Он так вживается в роль Нины, что и его охватывает резкая слабость: ноги подкашиваются, руки немеют. Следом Артем задумывается: а что будет, если сейчас просто взять и броситься в прорубь? То есть как будут развиваться события, если Артем не вернется к себе? Кто первым и как обнаружит Нину? Артем по очереди представляет каждого из соседей и Анну Эрнестовну. Сперва ему кажется, что этим кем-то будет новый сосед Сеня: слишком назойливый и любопытный. Но, поразмыслив, Артем делает ставку на Анну Эрнестовну: у нее нюх на все тайное и запретное. Он почти уверен: заметив, что в его комнате связанный человек, хозяйка не побежит в полицию — во всяком случае сразу. Для начала она попытается отыскать Артема. Может, ситуация не столь очевидна? Мы ведь еще не знаем, что за женщина тут лежит и почему ее связали. Приличных женщин не связывают в коммунальных квартирах. Может, у Артема был повод так поступить.

Вдруг Артем замечает огромную птичью тень, которая проносится по снежной равнине. Зрелище заняло долю секунды, но Артем успел осознать, что размах крыльев был ошеломляющим, просто кошмарным. Артем оглядывается по сторонам. Небо уже совершенно чистое. Необъятная серая пустота.

Спускаясь с моста, Артем замечает иудея в длинном черном пальто и вязаной шапке. В руках у него пакетик грецких орехов. Он поглядывает на Артема, жуя орех. По выражению лица иудея можно прочесть: я и не такое видел. Артем делает шаг в сторону иудея, но тот торопливым движением сует пакетик в карман и заходит в парадную. В голове Артема опять раздается стук, как будто там продолжается партия в шашки.

На кухне Артем готовит завтрак, совершая массу лишних движений: вместо того чтобы взять из холодильника все ингредиенты сразу, он забирает их по одному. Звук сообщения застает Артема за очередной безуспешной попыткой разжечь конфорку: его руки слегка дрожат. Это пишет Володя — он ответил на сообщение Артема сутки спустя. Вопрос о здоровье Володя игнорирует и переходит к делу: «А ты давно общался с Ниной?»

Артем стоит возле плиты босиком, с пьезозажигалкой в руке и наблюдает, как в телефоне пульсирует надпись: «Володя печатает…» Володя набирает свое сообщение очень долго, но оно выходит коротким: «Она куда-то пропала. Сможешь заехать к нам, проверить, все ли в порядке?»

Артем отвечает: «Конечно. Заеду сегодня. Как ты?»

Надпись «Володя печатает…» снова пульсирует, это длится невыносимо долго, от пульсации у Артема темнеет в глазах, хотя со стороны он по-прежнему выглядит невозмутимо. Наконец приходит Володин ответ: «Нормально».

«Отлично. Значит, скоро выписывают?»

«Нет».

Беседа с Володей заканчивается. Артем берет заварочный чайник и идет в комнату. Артем ненадолго задерживается у открытой двери в комнату Лены. Он что-то чувствует: неприятный, гнилостный запах. Никогда раньше дверь в комнату Лены не оставалась открытой. Никогда прежде он не ощущал такого резкого запаха в квартире. Но сейчас у Артема нет времени ни на Лену, ни на открытую дверь, ни на неприятные запахи. Он заходит к себе.

Нина совсем расквасилась. Лицо стало безжизненным, на щеках появился какой-то химический белый налет. Артем помогает ей сходить в туалет, поит водой. Нина принимает происходящее покорно и с глубокой печалью в глазах, как больное животное. Артем изучает ее измученное лицо, пытаясь понять, какие реакции происходят в ее голове под действием препаратов. Речь о простом ослаблении, угасании умственной деятельности или там возникают новые реакции и новые связи, мысли бегут по другим маршрутам, реальность перемешивается с фантазиями и снами и в этом винегрете невозможно понять, что вообще происходит? Осознает ли она хотя бы, что ее похитили?

За дверью звучит рыдающий смех Сергачева.

Артем ощущает потребность выговориться, объясниться. Он пододвигает стул и садится напротив Нины, снова лежащей с кляпом во рту. Он то и дело порывается заговорить, но в коридоре опять раздаются какие-то посторонние звуки. Артем не замечает, как начинает дремать.

По стеклу стучат капли воды. Артем представляет, как крошечные спецназовцы прыгают по подоконнику, влезают в комнату через окно, опутывают его веревками, как Гулливера. Веки Артема дрожат, а ноги дергаются. Проснувшись, он обнаруживает у себя на ладони насекомое. Крохотное и прозрачное, с крупными красными глазками и длинными усиками. Усики с любопытством тянутся в разные стороны. Крылышки у него как будто хрустальные. Артем долго рассматривает насекомое. Как оно здесь оказалось? Откуда взялось зимой? Он давно не видел в квартире никаких насекомых — за исключением комаров в сезон белых ночей и небольшого нашествия клопов прошлым летом. Артем догадывается: этот жучок — посланник. И от того, как Артем поведет себя с ним, зависит будущее. Но Артем опять засыпает.

Вечером Нина впервые ест. Перед этим Артем особенно долго и осторожно отклеивал скотч от ее губ, чтобы не причинять лишнюю боль. Он подает ей еду в измельченном в блендере виде. Впервые во взгляде Нины появляется нечто осмысленное. Она долго смотрит Артему в район переносицы. Теперь Нина выглядит как пациентка викторианской психушки, сидевшая в клетке годами: буйные лохмы, красные, совершенно пустые глаза. Артему хочется сказать ей что-то успокоительное, примиряющее. Хочется пообещать, что скоро все это закончится: сейчас Володе станет получше, его жизнь будет вне опасности — и Артем ее освободит.

Артему начинает казаться, что все это он переживал уже много раз. Десятки, сотни или даже тысячи раз — именно эту сцену, неизменную в каждой детали. Артем однажды прочел размышления неких ученых о том, что наш мозг — это машина для предсказаний. Она моделирует ситуации будущего на основе нашего прошлого и предъявляет нам такие модели во снах. Иногда такие модели в точности совпадают с реальным будущим — и мы называем это эффектом дежавю. Артему достаточно услышать слово «ученый», чтобы презрительно сморщить губы и буркнуть под нос: «Бред».

Нина все никак не отводит взгляд, и Артем не выдерживает. Он говорит: «Скоро все это закончится. Я тебя выпущу. Все будет хорошо». Когда Артем вытащил Нинин кляп, у него возникло следующее соображение: если Нина сейчас начнет его умолять, станет приводить аргументы, почему ее следует выпустить на свободу, если будет вполне убедительной, доказывая ему, что никому ничего не расскажет, то Артем, пожалуй, готов будет в это поверить. Жаль, что человек, обколотый сильнодействующими снотворными и седативными препаратами, едва ли способен кого-нибудь в чем-нибудь убедить. Но она может хотя бы расплакаться. За все то время, пока у Нины не было кляпа во рту, она ничего не сказала.

Артем наклоняется, чтобы снова заклеить ей рот. Он чувствует полное опустошение. Артем понимает, что в какой-то момент повернул не туда — может быть, в момент похищения, а может, и позже, но он утратил связь с провидением, или, как он называл это, реальностью — силой, которая сопровождает его всю жизнь. Никаких знаков нет уже очень долгое время. Артем начинает думать, что его заманили в эту ловушку. Он вводит Нине очередную инъекцию и снова садится напротив.

Пока он, сидя на стуле, предается таким размышлениям, Нина приподнимается и вдруг принимается ползти к стене. Артем наблюдает за ней как сквозь пелену тумана. Он лениво обдумывает: что она делает? и зачем? Она ведь уже должна спать: снотворное действует почти моментально. Продолжая ползти, Нина вдруг издает громкий утробный рев — Артем и не представлял, что Нина в состоянии издавать подобные звуки. Он этого звука он цепенеет. Нина очень громко ревет. Тряхнув головой, Артем бросается к Нине и вдавливает ее лицом в пол. Он шепчет: «Заткнись» — и она замолкает. Артем прислушивается. Проходит три-четыре секунды. Слышно, как гудит пыльный процессор, как двигается стрелка часов и даже как на кухне капает из холодильника. Умиротворяющая тишина. Артем уже собирается встать, чтобы сделать еще одну, контрольную, инъекцию, как вдруг слышит шорох. Столь отчетливый, что становится ясно: его издает кто-то третий, тот, кто прячется прямо тут, в комнате. Сейчас от стены отделится фигура и выйдет на свет. «Гарпия», — понимает Артем. Он вспоминает свой самый страшный ночной кошмар: зеленоглазая гарпия, засевшая в углу лестничной клетки.

Еще на пару-тройку секунд все опять затихает, а потом раздается скрип половиц. Наконец до Артема доходит: кто-то стоит за стеной и этот кто-то сейчас поменял положение тела — перенес вес на носок с пятки, чтобы броситься наутек. Теперь Артем видит все как будто рентгеновским зрением: за стенкой стоит новый сосед Сеня в своем вечном дурацком костюме, шпионит за ним из комнаты, в которую порывался залезть. Сутулый и рыхлый тип с напряженной физиономией. Артем не придал значения случаю, когда Сеня с каким-то предметом в руках пытался вскрыть дверь по соседству. Его внимание захватили гарпии и чувство оставленности, и Артем упустил из виду самого подозрительного соседа.

Осознав, что он раскрыт, Сеня делает несколько быстрых шагов к двери. Он бежит в коридор, к своей комнате. Не успев продумать дальнейшее, Артем бросается в коридор за ним.

* * *

Нина приподнимает голову и замечает в кресле-качалке бабушку. Бабушка выглядит не так уж и плохо для пожилой женщины, умершей почти двадцать лет назад. Она в своем праздничном бордовом халате, с косынкой на голове. Бабушка смотрит на Нину. Судя по выражению бабушкиного лица, она не очень-то обеспокоена положением внучки. Бабушка как будто хочет сказать: «А я ведь предупреждала».

Нина вновь задумывается о том, что положение пленницы кажется ей почти рутинным. Личность похитителя тоже не вызывает вопросов. Из всех людей, которых Нина встречала в жизни, Артем идеально подходит на эту роль. Он выглядит так, точно без остановки воображает чью-нибудь смерть — представляет снова и снова, как убивает разными способами.

Бабушка встает с кресла и выходит за дверь. Нине очень хочется побежать за ней, но Нина ведь лежит связанной на полу и не может встать. Внезапно ее посещает мысль, что она даже не пробовала! Нина пытается встать и встает. Оказалось, что это очень легко. Нина идет, бесшумно ступая по полу босыми ногами.

Она выходит следом за бабушкой и оказывается во дворе. Это двор панельной пятиэтажки с небольшим садиком. Десятки и сотни точно таких дворов есть почти в каждом российском городе, но Нина сразу догадывается, что попала в родной Приозерск. Она смотрит на шины, из которых сделаны клумбы, на цветы и садовых гномов. Бабушки нигде нет. Вдалеке Нина видит здание из цельного гранита, напоминающее крепость. Это местная кирха. Нина ни разу в ней не была и не стремится сейчас, но какая-то сила подталкивает Нину зайти внутрь.

Обстановка в кирхе вполне аскетичная, хотя с потолка свисает огромная пышная люстра из хрусталя. Ровно под ней стоит молодой пастор в черной рубашке и джинсах. Рядом с пастором несколько человек, их лиц нельзя разглядеть, но, в общем, это обычные прихожане. Нину никто не замечает, и она гуляет по темному залу и изучает интерьер.

На стенах развешаны фото из космоса. Изображения планеты Земля, северного сияния, спутников и планет с разных ракурсов. Нина садится на свободное место и размышляет, что эти фотографии могут значить. Возможно, фотографии намекают на то, что здесь, в кирхе, не боятся научных фактов, что в кирхе открыты к ним и считают свою веру достаточно крепкой для испытаний логикой? Или они говорят о следующем: подобная красота не могла возникнуть сама по себе, без участия Бога? Но возможно, никакого посыла тут нет: местному пастору просто нравятся фото из космоса.

Перед пастором стоит раздвижной диван. Пастор откидывает крышку дивана, и Нина видит, что в ящике для белья лежит бабушка, церемонно сложив руки. Лицо у нее маленькое и серое. Она снова мертва.

Пастор жестом предлагает Нине приблизиться и начинает совершать пассы руками. Пастор бормочет и вытирает лоб. Нина быстро догадывается: здесь происходит нечто особенное. По напряженному, дрожащему лицу пастора, по его конвульсивным движениям Нина догадывается, что он не отпевает бабушку, а пытается ее воскресить. Но похоже, бабушка воскресать не планирует. Хотя с какой прытью она еще недавно вскочила с кресла-качалки! Пастор еще какое-то время совершает активные телодвижения. Видно, что ему неловко перед прихожанами. Хотя если этот пастор действительно собирался воскресить человека, то почему привлек столь скромную аудиторию? За действом наблюдают от силы пять человек, включая Нину.

Пастор пускается в воспоминания: раньше он был продавцом обуви из крокодиловой кожи. А потом у него отняли бизнес, он принял лютеранство и стал настоятелем в этой кирхе. Пастору нравилась его работа, и он рад, что благодаря службе в кирхе открыл в себе дар воскресителя. Дар бы не проявился, если б не рейдерский захват бизнеса, если бы он так и продавал с огромным успехом туфли из крокодиловой кожи. Впрочем, пастор и сам понимает, что его рассуждения о способности к воскрешению сейчас выглядят не очень-то убедительно.

Пастор смотрит на Нину исподлобья и со значением произносит: «У меня дар». Далее Нина и пастор обмениваются туманными репликами, поначалу кажущимися бессмысленными. Они кажутся таковыми почти до конца диалога, но в ходе него Нина постепенно догадывается, что ей нужно достать одно средство, которое может помочь. Речь о той самой живой воде, которой бабушка спасла ее от «родовой травмы», когда Нина была совсем маленькой. Во время разговора лицо пастора все время меняется: молодеет, стареет, изменяет форму и цвет.

Нина пытается выйти из кирхи, но долгое время ходит по кругу, натыкаясь на деревянные лавки и фотографии космоса. Нина замечает в притворе женщину за прилавком. Она продает какую-то рухлядь в драных коробках: подшивка журнала «Роман-газета», детали советской бытовой техники, склянки и банки — все то, что выносят из квартир старых людей, когда те умирают. Но ко всем этим вещам прикреплены ценники.

— Я знаю, чего вы хотите, — говорит женщина за прилавком. На женщине грязный фартук, волосы выбиваются из-под чепчика, лицо пухлое, доброе, с синеватыми пятнами.

— Вы знаете?

— Да. Выпуск «Роман-газеты» за апрель 1986 года, с продолжением повести Валентина Пикуля «Честь имею».

Женщина достает рваный и пыльный номер «Роман-газеты». От листов пахнет какой-то едкой химией.

— Нет.

— Ну конечно! — спохватывается женщина. — Вы пришли за абажуром. Вот он.

И она достает драный лимонного цвета абажур для настольной лампы. В одном месте он почернел, а в другом продырявлен. Нина смотрит на него какое-то время, не в силах отвести взгляд. Продавщица предлагает другие товары — все это мусор и пыль. Наконец продавщица достает из коробки пустую пластиковую бутылку, и Нина говорит: «Точно! Ведь мне нужна тара».

— Не так быстро, — качает головой продавщица продавщица. — Сперва нужно создать правильный музыкальный фон для совершения сделки.

Женщина включает на своем телефоне техно с наложенными помехами и начинает исполнять танец робота. На какое-то время она впадает в забытье и кивает в такт музыке.

— А теперь отдавай кольцо. В обмен на бутылку, — говорит продавщица, не прекращая двигаться. Платок сползает, обнажая еще больше волос.

Нина хочет спросить: «В смысле?» — но потом до нее доходит, что она до сих пор носит на безымянном пальце кольцо, сделанное из проволоки. Нина снимает его и получает пустую бутылку.

— Главное — успей до полуночи, — напутствует продавщица, танцуя все интенсивнее — так, что с полок слетает товар.

Нина идет вдоль трассы. Мимо проносятся фуры. Они не притормаживают на поворотах, а просто несутся вперед, поднимая огромные клубы пыли. Скачут по огромным колдобинам. Обочины практически нет, и Нине нужно идти по трассе, время от времени отскакивая в кювет.

Сзади Нине сигналят. Одна из фур, тяжело грохоча, подъезжает к обочине. Мужчина за рулем выглядит как среднестатистический дальнобойщик, но когда Нина приближается к кабине грузовика, то видит, что за рулем Володя. Володя одет в серую майку-алкоголичку, и лицо у него пепельно-серое, глаза глубоко запавшие, руки совсем тоненькие, волосы в подмышках буйно кудрявятся, и Володя напоминает чахлый и немощный куст, вдруг давший пышные всходы. «Боже мой, как же он исхудал, — думает Нина. — Когда мы с ним познакомились, он выглядел намного свежее». Володя смотрит на Нину большими испуганными глазами. Скрытая мука написана у него на лице. Неожиданно он говорит:

— Поехали, довезу до рембазы.

— Мне не нужна рембаза, — говорит Нина.

— Все равно поехали, — говорит Володя.

— Нет.

— Рембаза, — повторяет Володя.

— Нет.

— Мне нужно кое-что починить, — в Володином голосе звучат капризные нотки.

Нина качает головой и делает шаг к кювету. Володя заводит фуру и уезжает, выпустив черное облако дыма. Оно не рассасывается и просто плывет по воздуху, недолго сопровождая Нину.

Нина с пустой бутылкой в руках сходит с трассы и идет сторону леса. С дороги он кажется непролазным, но это иллюзия: деревья образуют тонкую прослойку между трассой и городом. Нина по-прежнему в Приозерске. Она проходит мимо детского сада и бойлерной с размашистой надписью «Здесь нельзя срать», мимо кирпичных пятиэтажек. Вокруг цветет и пахнет сирень. Пожилая женщина вбивает в землю какие-то клинья, делая это с несвойственным такого рода процессу остервенением. По дорожке бежит ребенок и кричит, за ним бежит еще одна пожилая женщина, пытаясь его схватить, но ребенок все время выскальзывает из ее рук, как будто с ног до головы обмазанный жиром.

— Интересно, да? — тихонько кашлянув, спрашивает полицейский. Полицейский очень похож на Нининого бывшего мужа Диму, только с усами. В руках полицейского черная кожаная папка. — Вот, взгляните на фото, — говорит полицейский, расстегивая молнию папки, при этом его лицо искажется в нагловатой, порочной гримасе, как если бы он расстегнул не молнию на папке, а ширинку на брюках.

Фотографии очень плохого качества, и все-таки сразу становится ясно, что на них изображены фрагменты тел и тела целиком, то ли мертвые, то ли просто находящиеся в отключке, изуродованные, обескровленные, помещенные в странные позы на фоне пентаграмм и изображений Бафомета.

— Боже мой, — говорит Нина.

— Почему вы так говорите? — интересуется полицейский, похожий на Диму.

— Почему говорю «боже мой»? То, что изображено на ваших фотографиях, — просто ужасно.

— Вот поэтому я них не смотрю.

Полицейский убирает фотографии в папку.

— Мы его скоро найдем. Он за это ответит.

— Кто он?

— Остерегайтесь детских площадок, — говорит полицейский и уходит в сторону бойлерной.

Нина провожает его взглядом и замечает на горизонте площадку с паутинкой, качелями и песочницей. Объекты на детской площадке выглядят чересчур хрупкими, как будто их элементы сделаны из фольги. Нина направляется к паутинке. В ее детстве паутинка состояла из спаянных разноцветных труб, а эта — из сплетенных веревок, к тому же форма у нее не закругленная, а конусообразная. У подножия паутинки барахтается и визжит маленький мальчик. Сперва Нине кажется, что ребенок просто проводит время, извиваясь в земле и издавая крики, но, приблизившись, она понимает, что ребенок застрял. И чем настойчивее он пытается выбраться, тем сильней увязает в этой хлипкой на вид паутинке. Ребенок уже не в силах кричать.

— Детские площадки — это ловушки, — говорит пожилая женщина, которая вбивает в землю длинные клинья. — Он с их помощью ловит детей.

— О ком идет речь?

— Ловит, пытает и убивает, затем воскрешает — и цикл повторяется снова и снова, все благодаря действию живой воды.

— Мне нужна живая вода.

— Я знаю, — кивает женщина, вбивая очередной клин.

Нина идет сама не понимая куда, заходит в парадную, поднимается по ступенькам и открывает дверь бабушкиной квартиры. Квартира слегка изменилась: теперь тут стало светлее, мебели и всякого хлама меньше, но стены с обоями в мелкий цветочек, пол, потолок — все осталось прежним. Остались и запахи: нафталиновые, старческие, удушающие. Нина не разуваясь проходит на кухню. Возле окна на стуле сидит мужчина. Он одет в кожаные куртку и штаны, а лицо у него детское. Тонкие красные губы, кудрявые локоны спадают на лоб. Ноздри устремлены в разные стороны. Необычное и запоминающееся лицо. Чем пристальнее Нина всматривается в него, тем знакомей оно становится. Вдруг она понимает: да это же Гриша!

— Гриша, это ты? — Нина замирает у входа на кухню, не решаясь переступить порог.

Мужчина сдержанно улыбается, никак не подтверждая и не опровергая догадки Нины.

— Меня невозможно убить, — наконец сообщает он.

— Но я ведь и не пыталась, — сказала Нина.

— Пыталась, — ласково говорит Гриша.

Нина внимательно изучает Гришин наряд, облик и кое-что понимает.

— Это тебя ищет полиция?

Гриша — или предполагаемый Гриша — выпячивает и поджимает губы, снова ничего не подтверждая и не опровергая.

— Ведь я как будто предчувствовала, что все обернется именно так. Ты подстроил смерть на мопеде, вовлек в этот заговор десятки людей, поселился в моем родном городе, а теперь стал сатанистом, похищаешь, пытаешь и убиваешь людей, держишь в страхе весь Приозерск.

Гриша или предполагаемый Гриша воздерживается от комментариев.

— Ты ведь пришла за живой водой? Можем договориться о сделке.

— Какая сделка?

— Литр воды в обмен на локон волос.

— Моих волос? И зачем они?

— Это мое личное дело. Нужна вода или нет?

Гриша или предполагаемый Гриша выдвигает ящик обеденного стола и достает ржавые садовые ножницы. Кажется, они перепачканы кровью и еще какими-то выделениями. Он подходит к Нине вплотную, осторожно берется за волосы и состригает не локон, а солидный пучок.

— У тебя случайно нет ручки?

— Ручки?

— Хотел написать расписку. Но, видимо, не судьба.

Гриша или предполагаемый Гриша складывает Нинины волосы в вакуумный пакет, который прячет в карман кожаной куртки. После чего идет к холодильнику и достает канистру. Нина подходит с пустой пластиковой бутылкой, и Гриша или предполагаемый Гриша начинает переливать содержимое канистры в бутылку. Вода из канистры мутновато-желтого цвета, с какими-то хлопьями. Нина не так себе представляла живую воду.

— Тем не менее это живая вода, — прочтя ее мысли, говорит Гриша или предполагаемый Гриша.

Нина спешит к кирхе, потому что время уже поджимает, но на ее пути появляется мужчина в кепке и куртке со светоотражающими элементами и просит подождать, пока не закончится съемка. На улице очень холодно, идет дождь — и ждать неприятно, но все-таки надо ждать. Вокруг прицепы, осветительные приборы, столики с быстрорастворимым кофе и сухим пайком. Камеры и осветительные приборы направлены на машину, возле которой стоит девушка в пуховике. Из салона выходит мужчина в военной одежде и, ни слова ни говоря, бросается к девушке сзади и зажимает ей рот платком. Девушка сразу же обмякает и падает ему на руки. Кто-то произносит что-то невнятное в мегафон, и актеры возвращаются на места. Сцена повторяется снова и снова. «Я уже заебался», — жалуется актер в военной одежде. Жалоба повисает в воздухе, и он послушно садится в автомобиль.

Наконец съемки приостанавливаются, и Нине разрешают пройти. Нина бежит изо всех сил, сжимая бутылку с живой водой двумя руками. Впереди виднеется кирха, и часы на ней сообщают, что сейчас полдвенадцатого. До кирхи идти всего ничего, так что Нина совершенно точно успеет зайти до полуночи. Нина не сбавляет скорости, чтобы успеть с запасом, но тут она замечает, что ноги стремительно тяжелеют. Земля под ногами затягивает, как зыбучий песок. Руки теряют чувствительность — и бутылка вот-вот вывалится из рук. Двигаться почти невозможно, но кирха недалеко, нужно всего лишь одно сверхусилие. И Нина, собрав волю в кулак, с первобытным ревом бросается в двери.

## О линии жизни, категориях петербуржцев и незначительной болтовне на фоне значительных событий

Ворвавшись к себе, Сеня хлопает дверью и прижимается к ней, держа в руке нож для чистки картофеля. В коридоре остается Артем — в грязных домашних штанах и одном носке, вооруженный складным ножом. Он приближается к комнате Сени и замирает возле двери. Из-под нее задувает — Артем делает вывод, что у Сени открыта форточка. Артема и Сеню, приникших к двери с разных сторон, разделяют несколько сантиметров хлипкого дерева. Они стараются не шевелиться, но половицы постоянно скрипят. Артем и Сеня отчетливо слышат каждый звук, издаваемый друг другом. Вот скрипнул Сеня, и сразу же скрипнул Артем — своего рода дуэт. Можно подумать, что скрип полов заразителен, как зевота.

Артем и Сеня молча переступают с ноги на ногу, дышат, прислушиваются, их сердца колотятся очень громко. Это продолжается долго: час или два. В какой-то момент ситуация становится немного комичной. Кто-то просто обязан начать действовать, но у обоих не хватает решимости нарушить хрупкое равновесие. Время от времени Сеня приоткрывает рот, собираясь что-то сказать: молчание просто невыносимо. Но все фразы, которые приходят на ум, оказываются странными и неуместными. Артем же молчит с насупленным, очень сосредоточенным видом, будто пытаясь силой мысли вызвать у Сени сердечный приступ.

Их молчание сгущается, разрастается, становится почти материальным — кажется, у него появились вес, цвет и консистенция. Молчание обволакивает Артема и Сеню. Вдруг телефон Артема начинает без остановки звонить. Артем был уверен, что включил режим «без звука», но он недавно перезагружал телефон и, видимо, из-за этого настройки сбились. В это же время в коридоре хлопает дверь и разносится итальянская ругань. Слышно, как Гаэтано спотыкается об обувь в предбаннике. Судя по звукам, он пытается высвободиться из куртки, но это ему не удается. Пытаясь снять ее на ходу, Гаэтано идет к своей комнате, производя грандиозный шум, роняя буквально все, что можно было уронить. У Артема есть три-четыре секунды, чтобы скрыться из области видимости, и сперва он инстинктивно вжимается в стену, а потом, заметив приоткрытую дверь в комнату Лены, влетает туда. Если бы Гаэтано не был настолько пьян и двигался чуть быстрее, если бы в коридоре было хоть чуть светлей, он бы заметил Артема.

В это время Сене, который слышит шум в коридоре, кажется, что к Артему прибыло подкрепление. По грохоту, производимому Гаэтано, можно подумать, в коридор вбежало человек пять. Но шум в коридоре стихает так же внезапно, как и возник: Гаэтано хлопает дверью — и квартира опять погружается в тишину.

Сеня понимает, что конфликт приобрел затяжной характер и следует устроиться поудобней, а то ноги уже затекли. Он садится на край кровати и смотрит перед собой. Сквозняк заставляет двигаться тяжелые театральные шторы, и кажется, будто кто-то пытается выбраться из-за них. Сене было бы спокойнее сидеть при свете, но он не отваживается подойти к выключателю. Теперь ему хочется любой ценой продлить это хрупкое равновесие, этот заговор молчания, возникший между ним и Артемом.

Артем смотрит на телефон, сходящий с ума от непрерывных звонков Володи. Он звонит по видеосвязи. Володе это несвойственно, ведь он ненавидит звонки — даже стариков-родителей приучил общаться только через сообщения в мессенджерах. Если звонки без предупреждения Володя считает слишком грубым вторжением в жизнь, то звонки по видеосвязи — это уже за гранью добра и зла. Тем более вызов посреди ночи — все это поневоле настраивает на тревожный лад. В очередной раз сбросив звонок, Артем пишет следующее сообщение: «Не могу сейчас говорить, очень занят» — после чего переводит телефон в авиарежим.

Отправив текст, Артем догадывается, что написал глупость: чем таким срочным он мог заниматься во втором часу ночи, да и, по правде, в любом другом часу? У него не могло быть ни срочных, ни каких бы то ни было иных дел.

Приняв относительно удобные позы, Артем и Сеня так и сидят до утра, прислушиваясь друг к другу. За эти напряженные часы между ними возникает подобие телепатии: оба синхронно задремали перед рассветом и почти одновременно очнулись — с одинаковыми выражениями лиц, несколько изумленными. Обоих разбудили бурные возгласы Сергачева, который с энтузиазмом чистил зубы, радуясь новому дню. Вскоре Артем и Сеня выходят на кухню.

За столом сидит Гаэтано и изучает пустую рюмку. Сразу видно, что он находится в этом положении уже очень давно: откинувшись, со слегка задранной белой рубашкой, под которой можно увидеть его бледный, нежно округлый живот с торчащим пупком. У Гаэтано странное выражение лица — одновременно смущенное и невозмутимое, как будто эта демонстрация живота — неприглядный ритуал, без которого не обойтись.

Зрелище оголенного живота не очень способствует аппетиту, но Артем все-таки достает хлеб, колбасу и плавленый сыр, делает бутерброды и садится за стол. Сеня стоит и глядит на Артема сонным усталым взглядом, а потом подходит к шкафу и открывает одну за другой дверцы, сам не зная, что хочет найти. На верхней полке в углу Сеня замечает коробку с тостером. Она расположена таким образом, что при желании ее можно было бы уронить на голову Артему — если слегка скорректировать траекторию. Сеня смотрит на квадратную голову и квадратные плечи Артема, на напряженные спину и шею. Пожалуй, Артем даже и не почувствует, если на него упадет что-нибудь вроде тостера. Здесь нужно нечто громадное, весом не меньше тонны. Странно, а ведь тем вечером, когда прорвало трубу, Артем казался беспомощным и уязвимым. Чтобы совладать с тем, ночным, Артемом, и тостер не требовался.

Сеня ставит чайник на одну из конфорок и тоже садится за стол — так, что между ним и Артемом с его бутербродами оказывается Гаэтано. Пока вода закипает, Сеня, по своему обыкновению, начинает разглядывать ладони и пальцы. Он вспоминает сцены из фильмов про маньяков, насильно удерживающих у себя дома людей, — типа «Молчания ягнят» и другие. Конечно, он никак не рассчитывал, что столкнется с чем-то подобным в жизни. Но быт коммуналки, посещение рюмочной «Елочка» и приключения с Сергачевым как будто бы подготовили Сеню к такого рода открытию — от всего вокруг веяло душевным нездоровьем, опасностью, тайной.

— И что говорят линии? — спрашивает Артем. Его голос звучит хрипло.

Сеня не понимает, о чем его спрашивают, и пожимает плечами.

— Я говорю о линиях на ладони. Главная из них — это линия судьбы: вертикальная черта на ладони, по центру. — Артем показывает свою.

Сеня смотрит на руку Артема, а потом на свою и пытается их сопоставить.

— Кажется, у меня такой линии нет.

— Плохо. — Артем вгрызается в бутерброд и продолжает с набитым ртом. — А ты знал, что у греков есть как минимум десять слов для выражения понятия «судьба»?

— Нет.

Артем начинает перечислять:

— Тюхе. Это значит судьба как случай. Дике — судьба в значении «справедливость». Мойра — это, скорее, жребий.

Артем придвигается к Сене. Он загибает пальцы, называя греческие слова:

— Ананке — судьба как неизбежность. Немезида — «возмездие». Адрастея — «неотвратимость».

На кухне появляется Сергачев в вельветовом мятом костюме не по размеру. Он бросает застенчивый взгляд на Сеню. Покопавшись в широких карманах, Сергачев достает телефон.

— Друзья! А вы видели ролик, где чайка топит голубя в луже? — интересуется Сергачев, готовясь залиться своим жутким рыдающим смехом. Он включает видео на ютубе, но оно сразу же зависает. Сергачев бормочет: «Сейчас… Сейчас…» — но показать ролик про чайку и голубя не удается. Тем не менее поэт-дольщик с ликующим видом, как будто так все и задумывал, забирает что-то из холодильника и уходит к себе.

— Значит, ты пишешь биографию Вагина, — говорит Артем, смотря на Сеню в упор с легкой улыбкой. Мышцы лица от улыбки перенапряжены: видно, что для Артема — огромный труд удерживать ее на лице. — И про что его книги?

— Вагинова. Он писал про городских сумасшедших. Коллекционеров странных и ненужных вещей. Или нематериальных вещей: например, у него есть герой, который коллекционирует чужие сны.

— Городских сумасшедших, — повторяет Артем. — А ты знаешь, что говорит Гаэтано? Что одна половина жителей Петербурга — сумасшедшие, а вторая — алкоголики. Вот такой взгляд иностранного гражданина.

— Любопытно.

— Любопытно еще и то, что он сам проходит сразу по двум категориям, — Артем ухмыляется и спешит уточнить: — Сумасшедший и алкоголик.

— А еще ведь шпион.

Гаэтано пробуждается от своего полузабытья, окидывает соседей обеспокоенным взглядом и опять погружается в дрему. Слышно, как Сергачев заливается смехом у себя в комнате. Вероятно, ему все-таки удалось запустить видео с чайкой и голубем.

— Ну а ты? Из какой категории?

— В каком смысле?

— Я про категории петербуржцев. Если нужно выбрать из этих двух.

Сеня задумывается. Перед ним стоит перезаварившийся чай, и Сеня мешает эту темную жижу ложечкой. Наконец он заговаривает, стараясь звучать рассудительно и спокойно:

— На мой взгляд, это сильное упрощение. В Петербурге есть и другие категории, кроме пьяниц и сумасшедших. Конечно, для таких обобщений есть определенные основания, но довольно сложно воспринимать их всерьез.

— Определенные основания… — бурчит Артем. — Я как будто на научной конференции оказался…

— У кого какие планы на день? — не открывая глаз, интересуется Гаэтано.

— …как будто на каком-то коллоквиуме, — в голосе Артема звучат грозные нотки. Сеня не отвечает, берет стакан и выливает чай в раковину.

— Спасибо за познавательную беседу, — говорит Сеня. — Но мне пора бежать. Спешу на коллоквиум.

— Совпадение. Я ведь тоже.

«На коллоквиум похитителей? Или безработных маньяков?» — мысленно интересуется Сеня, вытирает руки о тряпку над раковиной и оглядывается на Артема. Тот сидит — как всегда напряженный и неподвижный. Его лицо выражает решительность. Сеня понимает, что сейчас не лучший момент, чтобы уходить, но все-таки идет в коридор, находит ботинки и быстро натягивает их на себя. Артем кричит из другого конца коридора непринужденным тоном:

— Ты, случайно, не до метро?

— Нет.

— Подождешь минутку? Сейчас прихвачу кое-что — и пойдем вместе!

— Да, конечно.

В следующую секунду Сеня хватает с крючка пуховик и выскакивает за дверь. Он бежит по лестнице, перепрыгивая через ступеньку. Несколько раз чуть не падает, но чудом удерживается и с рекордной скоростью добирается до двери парадной. Он нажимает на кнопку, но ничего не происходит. Точнее, раздается писк, но дверь остается закрытой. Похоже, замок опять заело от холода. На третьем этаже открывается дверь коммуналки. Сеня снова и снова жмет на кнопку и толкает дверь. Она грохочет и трепещет, как железная птица в клетке, и Сене начинает казаться, что кто-то навалился на нее с другой стороны. Стук шагов приближается. Артем идет быстро. По мере того как он спускается с этажа на этаж, включаются и выключаются лампочки со светочувствительными элементами. Сеня догадывается, что пришло время орать, звать на помощь, но он не в силах даже шептать. Перед глазами стоит первая встреча с соседями: они сидят за столом и с остервенелым видом впиваются в мясо, как голодные хищники, — сок струится по щекам и губам. А что, если Артем, Гаэтано и Лена ужинали жильцом, который раньше занимал комнату Сени? Тем, который внезапно исчез, не забрав даже вещи? Если это окажется правдой, Сеня не удивится.

Сеня толкает дверь еще раз, уже безо всякой надежды — и внезапно она открывается. Заметавшись, он решает бежать к Сенной площади. На улице, как всегда, никого. Огромные массы снега осели и потускнели, под ногами жидкая грязь. Сеня летит вперед не оглядываясь. Он не знает точного направления — ему просто нужно добежать до толпы, до свидетелей. Впрочем, ничто не помешает Артему напасть у всех на виду. В этих краях постоянно кто-то дерется, валяется без сознания, истекает кровью, кто-то кого-то куда-то тащит.

Сеня не слышит шагов за собой из-за гула в ушах, он задыхается, заливается пóтом. Бег — это что-то противное его существу: все органы сходят с привычных мест, переворачиваются и колотятся о ребра. Возникает предчувствие, что Артем его догоняет и сейчас Сеню стукнут по голове — от этого в затылке теплеет. Впереди виднеется перекресток с двумя пешеходными переходами. На нем стоят какие-то люди. Сеня снова принимает решение заорать, но решить — одно, а другое — осуществить. Изо рта вырываются только хрип и слюни.

Сеня притормаживает у светофора. Под ногами — огромная черная лужа, в которой медленно тают куски льда, как самое неаппетитное в мире мороженое. Лужа слишком глубокая, чтобы переходить ее вброд, — нужно прыгать. Сеня скользит взглядом по поверхности и замечает в воде силуэт с щупальцами. «Все водоемы сообщаются между собой». Услышав голос отца, Сеня отшатывается, бросается в сторону — и через секунду его сбивает машина, совершавшая поворот. Водитель, молодящийся дед лет семидесяти в кожаных перчатках и куртке, не успевает притормозить. Сеня подлетает и ударяется головой сперва о капот, а потом об асфальт.

Сеня лежит и смотрит на небо, пока вокруг головы образуется лужица крови. Краски бледнеют, и лица людей, которые склонились над ним, превращаются в однородную массу. Сеня вдруг вспоминает строки, которые декламировал Сергачев:

У тебя скопились грязные вещи,
И ты запускаешь стиралку,
Но засыпаешь,
Не дождавшись окончания стирки.

Никогда не знаешь, о чем будешь думать в последний момент. В последний момент перед погружением в абсолютную черноту, переходом в состояние биомусора. Почему-то в такую торжественную минуту к Сене приходят эти стихи. Видимо, в них что-то есть — нечто ценное, заставляющее задуматься, порождающее смутное беспокойство в душе.

…Но засыпаешь,
Не дождавшись окончания стирки.

Люди, склонившиеся над Сеней, выражают с видом специалистов разнообразные мнения. Нужно подложить куртку под голову и накрыть пледом. Нужно ее приподнять. Нужно перенести в машину. Ни в коем случае нельзя никуда нести, ничего поднимать и вообще трогать. У парня может быть перелом основания черепа. Ты слышал тот жуткий треск? Эй, брат, сколько пальцев показываю? Как тебя зовут? А как зовут маму? Бедный мой мальчик! Ну что же ты так? Видели, ведь он сам выскочил на дорогу! Я ехал по правилам.

У тебя скопились грязные вещи,
И ты запускаешь стиралку…

Сеня отключается и приходит в себя на носилках. Он в машине скорой, и на него смотрит фельдшер с нечеловечески длинными ресницами, которыми она непрерывно хлопает. Она говорит: «Все будет в порядке» — и ее голос звучит с притворной беспечностью. В детстве Сеня разбил голову, неудачно съехав с горы на снегокате. Его везли на скорой, и мама, держа Сеню за руку, говорила с ним тем же голосом: «Все будет в порядке». Ну да. Сеню держали за руки и за ноги, повсюду была кровь, а мама повторяла этим невозмутимым тоном: «Все будет в порядке. Мы просто едем в парк развлечений».

Рядом с фельдшером и ее ресницами сидит молодой и худой медбрат с до прозрачности бледным лицом. А по другую руку — Артем. Он обеспокоенно теребит бороду и смотрит на Сеню с глубокой тоской. Артем наклоняется к женщине с нечеловеческими ресницами, чтобы спросить:

— Почему мы так долго едем?

— Едем за город. Все больницы забиты из-за короны, — поясняет медбрат. Артем издает непроизвольный всхлип, хотя его лицо по-прежнему не выражает эмоций.

Когда появилась скорая, Артем стал напрашиваться, чтобы его взяли сопровождать Сеню. Артем выдал себя за его лучшего друга — лучшего и единственного, с первых дней жизни, самого близкого человека на свете. Артем должен проконтролировать, чтобы Сеня ничего не сболтнул. Красноречие, умение убеждать — не самые сильные стороны Артема. В разговоре с фельдшером он слишком разнервничался и заговорил бессвязно, вдруг стал заикаться и подвывать, чего за ним прежде не наблюдалось. Фельдшер посмотрела на Артема с опаской, но все же, подумав, пустила в салон.

Очутившись в скорой, Артем осознал, что совершил ошибку. Сеня очень сильно ударился головой и вряд ли сможет выговорить даже свое имя. А если он и окажется в состоянии сообщить про пленницу в коммуналке, все решат: парень бредит, называет случайно пришедшие в голову слова. Теперь выясняется, что скорая везет Сеню за город — поездка сильно затягивается, и за это время Нина может прийти в себя. За окном мелькают фрагменты каркаса, напоминающие гигантских стальных богомолов — Артем догадывается: скорая едет по ЗСД. В это время Сеня приподнимается и глядит на Артема выпученными, полными ужаса глазами.

— Ну-ну, не бойся, — медбрат наклоняется и кладет руку на бедро Сени. — Мужчина должен держать удар, воспринимать такие вещи стоически. Случилось — значит случилось. На все воля Божья, как говорится. Я прав?

Артем присматривается к худенькому, до прозрачности бледному медбрату, и Артему приходит в голову, что большинство пассажиров скорой принимают медбрата за ангела. Скорая добирается до больницы спустя почти час, а потом встает в пробку из скорых. За это время Сеня несколько раз отключается и приходит в сознание. Артем постепенно утрачивает невозмутимый вид: выщипывает волосы из бороды, нервно постукивает ногой, кусает губы.

— Долго еще ждать? — интересуется он.

Фельдшер пропускает вопрос мимо ушей, а медбрат одаривает Артема нежной улыбкой.

— Просто у меня срочное дело, — продолжает Артем.

Медбрат улыбается шире.

— А ведь вы говорили, что это ваш лучший друг. С первого дня вместе, правильно помню?

— Да-да.

— А я бы подумал, что вы его старший брат. Или даже отец, простите. Ваш лучший друг очень молодо выглядит.

До Артема доходит, что он не очень умело врал, когда уговаривал взять его вместе с Сеней. Артем лет на десять постарше соседа, да к тому же у Сени совсем юношеское, невинное лицо. Лицо человека, который прожил жизнь без единого потрясения. Но теперь это все неважно, главное — побыстрее сбежать.

Наконец они оказываются в приемном покое. Это мрачное вытянутое помещение с низкими потолками. Все сиденья заняты стонущими или безмолвно страдающими людьми. Несколько человек явно находятся на грани жизни и смерти, у одного из спины торчит нож, и этому мужчине неудобно сидеть — он так и эдак крутится на скамейке. Единственное пустующее сиденье заляпано кровью, и ее энергично вытирает уборщица. Во все стороны брызжет порозовевшая мыльная пена. В коридоре стоят носилки с людьми, укрытыми покрывалами. Туда-сюда бегают врачи, сотрудники больницы и родственники пациентов. Все они задевают носилки, и те катаются из стороны в сторону. Десятки людей, не подающих признаков жизни, лежат под грубыми шерстяными пледами.

Медбрат сопровождает Артема к освободившемуся месту и протягивает анкету.

— Только не убегайте, — просит медбрат. — Это же ваш лучший друг. С первого дня жизни! Просто фантастика!

Медбрат глядит на Артема с издевкой: точно так же на него смотрела аптекарша, когда предлагала купить маску для похода в кино. Поневоле поверишь в заговор, в котором участвует все население Петербурга. Мужчина напротив Артема откровенно хохочет. Этот мужчина выглядит как преподаватель творческой дисциплины, сидящий на стимуляторах нервной системы. Нога у него забинтована до колена, и сквозь толстый бинт проступает кровь. Мужчина смотрит на телефоне выступление юмориста Михаила Задорнова. Тот называет иностранные слова, разлагает на части и находит в каждой из этих частей русские корни. Мужчина смеется в кулак над филологическими изысканиями покойного юмориста.

Артем заполняет анкету, косясь на фельдшера и медбрата. Скорей бы они ушли. Без них Артем легко убежит: охранник особенно не контролирует входящих и выходящих. Медбрат ловит взгляд Артема и показывает ему большой палец. Артем кивает и продолжает писать.

Спустя пару минут Артем встает и идет к окошку регистратуры, чтобы отдать анкету. В это время кто-то хватает его за рукав. Артем с удивлением замечает лежащего на каталке Сеню: Артем почти про него забыл, сосредоточившись на медбрате. Артема схватила настоящая рука смерти — железная, цепкая, непохожая на нежную с виду, пухлую Сенину ручку, и все-таки это она. Сеня глядит из-под пледа дикими вытаращенными глазами, как зверь из берлоги. Он силится что-то произнести, и Артем склоняется над его ухом, но Сеня говорит слишком невнятно и тихо. У Сени перепачканные кровью подбородок и рот, красные зубы. Непонятно, откуда столько крови — из-за разбитого лица или это внутреннее кровотечение. Так или иначе дела Сени плохи.

Артем шепчет ему в лицо: «Отпусти или я тебе пальцы сломаю». На Сеню эта угроза не действует, его глаза налились кровью — то ли от перенапряжения, то ли от ярости, то ли от необратимых процессов в мозгу.

Артем оценивает ситуацию и понимает, что ему не удастся вырвать рукав, не привлекая к себе внимания. Тогда он расстегивает молнию куртки, выбирается из нее и укрывает ею Сеню, заботливо потрепав «друга с первого дня жизни» по плечу. После чего незаметно обыскивает карманы Сени, достает телефон и паспорт, забирает себе.

Фельдшер и медбрат наконец-то исчезли, и Артем направляется к выходу. В дверях его чуть не сбивает каталка, на которой лежит женщина с огнестрельным ранением. Артем отшатывается, идет вдоль окон больницы, чтобы напоследок еще раз взглянуть на Сеню через стекло. Тот пробует встать и падает на каталку с гримасой боли.

* * *

Нина долго приходит в себя после сна, в котором бежала в кирху с бутылкой живой воды. Кажется, в дверь вот-вот войдут воскрешенная бабушка с пастором. В реальность Нину возвращает переполненный мочевой пузырь. Она не хочет ходить под себя, хотя, судя по запаху, уже делала это. Нина пытается сдвинуть тряпку во рту с помощью языка. Размокшая и шершавая, она отвратительна, как мертвый морской гад.

Постепенно Нина все же начинает осознавать, почему оказалась на полу в коммунальной квартире. Она поочередно бросает взгляд на дверь и окно, пытаясь оценить расстояние. Кажется, до окна все же ближе — и Нина решает ползти к нему. Она собирается действовать следующим образом: доползти до батареи под подоконником, привести себя в вертикальное положение и, облокотившись о стену, подняться, разбить стекло и позвать на помощь. По возможности разорвать скотч при помощи осколков стекла. Нина заранее смиряется с серьезной кровопотерей, с которой могут быть сопряжены такого рода манипуляции.

Нина рассчитывала, что будет ползти гораздо быстрее. Она смутно помнит, как в полубреду добралась до постели Артема за считаные секунды. Она двигалась очень ловко, но ползла без конкретной цели, вероятнее всего, в неосознанной попытке заставить Артема замолчать, сделать так, чтобы он перестал храпеть — а храпел он чудовищно громко. Но теперь ей даются с трудом даже крохотные движения.

Нина попеременно ползет то на боку, пытаясь оттолкнуться от скользкого пола пяткой, то на животе, цепляясь пальцами ног и дергая плечами. На животе ползти чуть легче, но Нина плохо чувствует пальцы — так их можно быстро сломать.

В передвижении на боку есть свои нюансы: на левом предплечье у Нины крупный синяк — и ползти очень больно, а на правом боку Нина теряет устойчивость и сразу заваливается. Нина упрямо ползет, раздувая ноздри. Ей кажется, что комната постоянно вытягивается, меняет пропорции так, чтобы окно оставалось на прежней дистанции. Остановившись на пару секунд, Нина бросает отчаянный взгляд на это окно. Оно частично прикрыто шторой, но все равно можно увидеть стекло в разводах грязи и средства для протирания окон. Похоже, когда-то, месяцы или годы назад, Артем попытался помыть окно, но перепутал последовательность действий, и окно от всех ухищрений стало только грязней. На форточке — паутинообразная трещина, заклеенная кусочками скотча.

Нина сжимает зубами мокрую тряпку и продолжает движение. Постепенно она находит ритм. У Нины есть хобби — или, точнее, было, потому что трудно сказать, сохранит ли она привычки старой жизни, если выберется из этого приключения живой. В общем, Нина любит/любила смотреть незаконченные сериалы — сериалы, прекращенные из-за плохих или недостаточно высоких рейтингов. Ей нравится их недосказанность, открывающая свободу для интерпретаций. Так вот, ей запомнился персонаж одного из таких сериалов — пастор-бандит, сыгранный Беном Кингсли. Чтобы освободиться от наручников и сбежать, он отпилил себе большой палец крышкой от пивной банки. Он пилил свою кость куском жести и приговаривал что-то типа: «Держи ритм, держи ритм, держи ритм. Вот так, вот так, вот так» — он полностью сосредоточился на мантре про ритм, позволившей ему подняться над болью.

Нина представляет себе исчерченное морщинами лицо Бена Кингсли и ползет к окну. Отдавшись процессу, Нина даже не замечает, как преодолела последнюю четверть пути, — просто в какой-то момент она упирается головой в плинтус. Стоит ей привалиться к стене, как внутренний ритм сбивается и усталость, боль, давление на мочевой пузырь, тошнота — все это возвращается с утроенной силой. Особенно тошнота. Нина произносит у себя в голове это слово полностью — «тошнота», — и ее сразу же выворачивает. Куски рвоты просачиваются сквозь тряпку, часть остается во рту. От запаха и вкуса кислой субстанции возникает новый позыв. Нине кажется, что рвота теперь повсюду: на лбу, в волосах, на груди. Батарея жарит плечо, и от нее воняет носками, а из трещин в стене тянет холодом. Вероятно, схожие процедуры практикуют в аду: половина тела во льду, а другая — на вертеле.

Но нет ни секунды, чтобы жалеть, сокрушаться, принюхиваться, снова блевать, испытывать дискомфорт из-за батареи и холодного ветра с улицы. Нина оглядывает батарею в поисках острых углов, выступов, о которые можно было бы порвать скотч. Нет ничего, кроме черных пыльных комков, похожих на шерсть. Плинтус отстает от стены, и из него торчат мелкие гвоздики, но этим никак не воспользоваться. Нина рыскает взглядом по всей комнате. Нина высматривает что-то острое в узорах обоев, пятнах на потолке, на полках с античной литературой. Нина откуда-то помнит, что на столе лежат маникюрные ножницы — но до них не добраться.

Какое-то время Нина сидит и набирается сил для нового рывка, но не теряет времени даром: она аккуратно давит пальцами рук в стену, пытаясь вернуть им чувствительность. Повторяя мантру про ритм, Нина медленно приподнимается — держась за стену, слегка подаваясь вперед, но не слишком сильно, чтоб не упасть. Батарея жарит плечо уже нестерпимо, край скотча врезается в кожу, лопатки вот-вот вырвутся из спины, а Нина все повторяет мантру про ритм. Крепко ударившись головой, но даже не заметив этого, Нина встает в полный рост и хватается пальцами за подоконник. Она разворачивается и смотрит в окно. Из него виден двор: сейчас около трех-четырех часов дня и скоро совсем стемнеет, но ни у кого не горит свет и никаких признаков жизни не наблюдается. Хотя, может быть, иллюзию запустения создают пыль и грязь на окне — лежащие густыми слоями, они напоминают морские волны, высокие и величественные. Нина прижимается лбом к ледяному стеклу и закрывает глаза. В детстве в таком положении она провела очень много часов. Наверное, если сложить их вместе, получились бы дни или даже недели.

Что-то заставляет Нину резко открыть глаза. Она видит длинную тень во дворе: иудей в черном пальто возится у одного из сараев. У него смертельно уставшее, опечаленное лицо. С черным пакетом в руках он похож хозяина, собирающегося похоронить питомца. Не успев ни о чем подумать, Нина слегка отклоняется и бьет лбом в стекло. Боль оказывается сравнительно слабой — как будто комар укусил, комар с очень длинным хоботом. Нина ревет и воет изо всех сил — только сил у нее немного. Ниной овладевает странная вязкая сила из сна, которая замедляла ее движения, наливая тяжестью ноги, превращала землю в зыбучий песок. Теперь эта сила давит на горло, мешая звуку достигнуть определенной громкости. Кровь застилает глаза, и Нина почти ничего не видит.

Собственные хрипы и вопли мешают Нине услышать, что в дверь уже давно кто-то стучит. За ней слышен женский обеспокоенный голос: «Кто там? Да что там у него происходит?» Этот голос кажется Нине смутно знакомым.

Нина издает громкие звуки, по-звериному задрав голову к потолку, подставив испачканное кровью лицо ветру. Невольно она замечает, что на потолке выступило пятно в форме восьмерки. Нина быстро догадывается, что голос за дверью принадлежит хозяйке квартиры Анне Эрнестовне. Нина видела ее один раз: они с Володей пришли в гости к Артему и столкнулись с этой женщиной на лестничной клетке. Они перекинулись парой реплик и разошлись, но этого хватило, чтобы понять: между жильцом, Артемом, и хозяйкой существует особая связь. Нина не удержалась и с игривой улыбкой обратилась к Артему: «Думаю, тебе стоит съехаться с Анной Эрнестовной, чтобы не платить за жилье». Артем на это ничего не сказал: судя по взгляду, он просто не понял, о чем идет речь. Но вот Анна Эрнестовна точно бы все поняла. Нина запомнила ее взгляд — туповатый и страстный, сектантский. Притворная благожелательность, как у соседки-сатанистки из «Ребенка Розмари». Наверняка она в курсе всего и, может быть, даже помогает Артему: он просто не мог действовать в одиночку — как бы еще у него получилось долго удерживать пленницу в коммунальной квартире? Эта старая ведьма сейчас ворвется сюда и постарается ее усмирить.

Внутри ломается какой-то барьер, и Нине уже ничего не мешает выть изо всей силы. Нужно выть, и реветь, и бить остатки стекла, всячески привлекая внимание посторонних, пока сюда не ворвутся Артем с хозяйкой: две зловещих фигуры в красном свечении. На их темных лицах с дырками глаз застывают мечтательные улыбки. Лица Артема и хозяйки все приближаются, и Нина проваливается в их черноту.

Нина приходит в себя спустя короткое время. Ей кажется, что прошла пара секунд, но в комнате стало темнее. Нина сидит на полу, чувствуя под собой осколки. Из окна завывает ветер, а в ушах гудит. Нина пробует пошевелиться, чтобы снова подняться к окну, но в это время в дверь резко вставляют ключ, он проворачивается с оглушительным хрустом — и вот на пороге оказывается Артем. Он один, с коробкой инструментов в руках, и глаза у него сияют так, как будто он только что выиграл миллион в лотерею. Бережно прикрыв за собой дверь, он кладет коробку на пол. Ветер шевелит волосы на голове Артема, пока он стоит посреди комнаты с остекленевшим взглядом.

«Сейчас он вытащит какой-нибудь молоток и забьет меня до смерти», — понимает Нина. Эта мысль ее больше злит, чем пугает. Столько усилий — и все напрасно.

Но Артем сразу же забывает об инструментах. Он идет к Нине, грубо хватает ее за подбородок и срывает с губ скотч, чтобы вытащить кляп. Артем явно не соображает, что делает: он в лихорадке. Такое впечатление, что у Артема ежесекундно рождается новый план действий: убить, отпустить, убить себя, убить себя и ее, поджечь квартиру, спалить весь дом и так далее.

Заметив, что Артем держит ее подбородок не очень уверенно, Нина дергает головой вниз и хватает его зубами за палец. Указательный палец левой руки. Нина сжимает челюсти, намереваясь его откусить. У Нины очень острые зубы, хотя не очень здоровые: почти в каждом по пломбе, у нее дефицит кальция — но это не должно помешать. Нина слышит, как ломается кость и хрящи. Артем молчит и выглядит почти отстраненным — в первые пару секунд кажется, что у него просто есть дела поважнее, чем отгрызаемый палец. Но потом он хватает Нину за волосы, бьет головой о батарею и опрокидывает на пол. Он придавливает грудь пленницы коленом к полу и начинает душить Нину свободной рукой. Нина хрипит и ослабляет хватку. Какое-то время они продолжают бороться, в осколках и рвоте, в свежей и засохшей крови, в прилипших к телам кусках скотча. Артем вырывает изо рта Нины то, что осталось от пальца. Он тяжело дышит и всхлипывает — кажется, вот-вот разревется. Достав из кармана платок, Артем аккуратно кладет на него ладонь, не зная, как подступиться к пальцу. Формально палец еще остается на месте, и там столько крови, что сложно понять, но, кажется, с кистью его теперь связывает только лоскут кожи. Раздается стук в дверь. Казавшийся абсолютно разбитым Артем молниеносно бросается к Нине и хватает за горло здоровой рукой.

Из-за двери раздается мужской голос с акцентом:

— Артем, у тебя все окей?

На пару секунд повисает напряженная тишина, и в ней отчетливо слышно, как где-то неподалеку вибрирует телефон.

— У меня все окей, — отвечает Артем. — Просто небольшая перестановка.

— Справишься сам?

— Ну конечно, — Артем усмехается, но звучит уж очень натянуто. Голос срывается. Артем явно на грани. Проводя поврежденной рукой по бедру, Артем пытается через штанину нащупать кнопку сброса звонка.

— Я слышал какие-то крики.

— Крики?

От новых порывов ветра дверь сильно пошатывает — кажется, она вот-вот распахнется. Тут Артем вспоминает, что забыл закрыть дверь на ключ.

— Нет, не крики. А это… Такое… Я забыл это слово. Ruggito. Roar.

— Смотрю документалку про диких зверей, — отвечает Артем после долгой паузы.

— А как называется? — не отступает мужчина с акцентом. Неясно, что удерживает его от того, чтобы просто взять и открыть дверь. Ведь это самый естественный жест: хочется посмотреть в лицо собеседнику.

— Она называется «Дикие звери в естественной среде обитания», — голос Артема дважды срывается. Он говорит из последних сил.

— «Дикие звери в естественной среде обитания», — повторяет незнакомец за дверью.

— Понятно.

Лицо Артема начинает меняться. Оно опять застывает, подавляя в себе человеческое, медленно превращается в маску. Серое, деревянное, за день состарившееся лицо в морщинах, напоминающее рожицу славянского божка, высеченного из дуба.

Тем временем человек за дверью переминается, явно не собираясь уходить.

— А ты видел нашу хозяйку Анну? Не могу к ней попасть. Сегодня день, когда я плачу деньги.

— А, конечно, — голос Артема снова звучит размеренно, глухо. — Она уехала на выходные к друзьям. Просила сказать, что вернется ко вторнику.

— Ко вторнику? А сегодня что?

— Пятница.

— Вот как. Это отлично. Платить-то мне все равно нечем.

— Видишь, как хорошо получилось.

— Да. Хорошо.

Человек за дверью стоит и чего-то ждет. Артем нависает над Ниной с невозмутимым видом. По руке течет кровь. Артем держит Нину так, что она не может сдвинуться и на миллиметр. А сдвинуться очень хочется: батарея буквально сжигает плечо. Проходит две или три секунды, и человек за дверью, вздохнув, неохотно отходит вглубь коридора и удаляется. Скрипя половицами, он поворачивает за угол, возится с верхней одеждой, звенит ключами, гремит щеколдой. Слышимость удивительная. Сложно поверить, что Артем мог спокойно удерживать пленницу несколько дней и что никто ничего не заподозрил.

— Лежи тихо — или голову раздавлю, — говорит Артем, тяжело вставая. Он достает с полки скотч, довольно умело для человека с кровоточащей рукой отделяет нужный кусок и лепит Нине на рот, поверх крови и рвоты.

— Голову раздавлю, — повторяет он веско.

Нина лежит на боку и следит за действиями Артема отрешенно. Ее последние силы ушли на попытки телепатического воздействия на человека за дверью: «Открой, ну открой же, пожалуйста, дверь!» — внушала она этому невидимому обладателю южноевропейского акцента. Судя по голосу, это был человек беспечный, не в меру любопытный и даже бесцеремонный — казалось, ничто не мешало ему зайти, и все-таки что-то его удержало.

Но, несмотря на провал, Нину не покидает чувство, что своими действиями — в первую очередь разбитым стеклом и звериным воем — она послала в реальность импульс, запустила цепочку событий, которые обязательно приведут к тому, что толпа омоновцев снесет дверь Артема с петель. Но вот доживет ли до этих событий Нина, вопрос открытый.

Артем сыплет себе в рот горсть таблеток, запивает глотком воды. Тряпка, которой он обмотал кисть, размокла от крови, и он оборачивает раненый палец комком бумажных салфеток. Каким-то образом палец до сих пор остается частью руки, но уже явно живет своей жизнью. Артем не спешит обрабатывать рану, блуждая по комнате без ясной цели.

Смотря за этими бестолковыми перемещениями, Нина вспоминает, как однажды ее покусала белка. Она училась на втором курсе, и в травмпункт ее сопровождал тогдашний бойфренд Леонтий. Это случилось накануне их расставания, и, возможно, тот эпизод все и решил. Леонтий понял, что с девушкой, на которую нападают белки, ему просто не по пути. Нина терпела боль и обиду в очереди, но расплакалась в кабинете врача. Врач был тощим и длинным, в маске, надвинутой на глаза. Нине казалось, что под этой маской скрывается насекомообразный инопланетянин. Он сказал ей: «Ну-ну. Вас всего-навсего покусала белка. А знаете, чей укус гораздо страшней?»

— Акулы? — спросила Нина сквозь слезы.

Врач ненадолго задумался. Этот ответ застал его врасплох. Обычно раненые пациенты покладисты, безынициативны — они дают возможность врачу полностью контролировать разговор и только поддакивают.

— Да. Но знаете, чей еще? — Нина хотела ответить: укус медведя, льва, крокодила. Укус ряда мифологических монстров — например, василиска или химеры. Но врач ее перебил: — Укус человека. Во рту так называемого хомо сапиенс в десять раз больше бактерий, чем у помойной крысы.

Артем стоит у стола и давит стаканом таблетки, как разбегающихся клопов. Получившийся порошок он смахивает в стакан вместе с крошками и другим мусором — в том числе, наверное, и обрезками ногтей, — заливает все это водой и подает Нине. Артем не замечает, что треть жидкости проливается мимо рта, что Нина захлебывается от обильного потока воды, что часть порошка остается на дне. Артем снова заклеивает ей рот и продолжает слоняться по комнате в полной прострации.

Артем ведет себя так, будто пленница в его комнате стала второстепенной или даже третьестепенной проблемой. «Завел себе новую пленницу», — думает Нина. Это первая шутка, возникшая в голове Нины за много недель. Сперва проблемы с Володей — удушье, температура под сорок, ожидание скорой, реанимация, — а потом вот это вот все. Нине даже сложно назвать ситуацию похищением — просто фантазия жестокого шизофреника, в которой она заперта. Нина чувствует, что в горле застрял, кажется, кусочек ногтя. Она сглатывает его, после чего возникает короткое затемнение.

* * *

Лена побледнела и немного осунулась: излишняя краснота отлила от щек и прилила к ноздрям. Теперь у Лены огромные воспаленные ноздри, даже не красные, а пунцовые. Ноздри и кончик носа все время в движении, как у многих млекопитающих: они действуют уже почти отдельно от лица. Лену преследует вонь, и это настоящая мания. Лена съехала из коммуналки и решила немного пожить у подруги в свободной комнате, пока не подыщет другое жилье. Квартира подруги находится недалеко от метро «Проспект Ветеранов» — на расстоянии примерно тринадцати километров от предполагаемого источника вони на канале Грибоедова. Достаточно ли далеко? По логике — более чем, но почему тогда вонь ощущается с прежней силой? А что, если гниет и воняет весь Петербург? Что, если под слоями снега и льда происходит процесс разложения в масштабах целого города? Нет, пока Лена не доберется до источника вони, к ней не вернется покой. Лена пытается рассуждать, сопоставлять факты. Когда она ощутила запах впервые? Он заявил о себе сразу и в полную силу или медленно нарастал? Это были слабые нотки тухлятины, с трудом уловимые, как звуки арфы на минимальной громкости, или вонь, резко бьющая в нос? Когда Лена впервые задержалась у холодильника, чтобы проверить, не забыл ли кто из соседей выбросить сгнившее мясо? Лена почти уверена, что этот запах преследует ее как минимум пару недель. Но с появлением Сени он заметно усилился. Как будто именно появление Сени позволило вони окончательно воцариться, захватить власть над жильем. Или дело в шубохранилище Анны Эрнестовны? Может быть, она что-то скрывает? Или другие жильцы? Лена жила в компании трех одиноких мужчин, так что каждый был под подозрением.

У Лены нет формального повода возвращаться в коммуналку на Грибоедова. Более того, лучше ей туда не соваться: Анна Эрнестовна может стребовать деньги за неделю проживания и порванные Николаем Васильевичем занавески. Но у Лены нет выбора: она просто должна. Она доезжает до метро «Спасская» в почти невменяемом состоянии. Лену ведет ее нос. Она собирается снова исследовать кухню, но теперь более тщательно — если потребуется, вскроет полы. А кроме того, она изучит каждую комнату, в том числе и ничейную: она готова на все и не остановится перед взломом.

Лена заходит в арку, целеустремленно печатая шаг, подходит к парадной, берется за ручку двери, и тут ей приходит в голову: ну конечно же! Контейнер для мусора во дворе. Самое очевидное. Наверняка ко дну пристала какая-то мерзость и источает вонь. Но если так, почему запах сильнее всего чувствуется в квартире на третьем этаже? И все же эту версию нужно проверить. Лена направляется к мусорке с намерением вывалить все пакеты, разорвать их руками, закопаться в бесформенных липких отходах, добраться до самого дна. Обойдя контейнер, Лена смотрит на дверь одного из сараев. В его замке торчит ключ.

Нина лежит на холодном полу, в пуховике, засыпанная соломой. Доза снотворного оказалась недостаточно сильной, и Нина погружается в легкое забытье, балансируя на грани сна и яви. Сквозь сон она слышит женский голос, который то приближается, то отдаляется, то зависает под потолком, то шепчет в ухо. Нина открывает глаза и видит перед собой лицо с раскрасневшимися ноздрями. Из распахнутой двери бьет свет.

Незнакомая девушка, причитая, сдирает с губ Нины скотч: она делает это гораздо больнее, чем Артем. Девушка с раскрасневшимися ноздрями старается разорвать скотч на руках у Нины, но у нее не выходит — она слишком торопится, суетится, все время бормочет: «Сейчас, сейчас! Я позову на помощь! Сейчас вернусь!» Нина просит не уходить, а сейчас же звонить в полицию. Нине кажется, что она произносит слова громко и четко, но незнакомая девушка не реагирует. Как будто Нина пытается докричаться до нее из собственного сновидения. Так и не разорвав скотч, девушка убегает за помощью. Нина понимает, что девушка не вернется. Она представляет, как девушка с воспаленными ноздрями бежит вверх по лестнице, крича о пленнице из сарая. Навстречу выходит Артем, укрыв за спиной поврежденную руку. «Что? Кто-то связал девушку в каретном сарае? Ах, как это ужасно!»

Нина приподнимает голову и долго глядит в темный угол рядом с собой. Она с трудом различает очертания небольшого продолговатого предмета. Проходит пара минут, прежде чем Нина осознает: среди тростинок сена лежит отвертка с прорезиненной рукояткой.

Нина действует быстро и ловко, она приноровилась ползти за счет движений плеч, ног, корпуса. Самое трудное — схватить рукоятку, сидя спиной, но этот элемент удается Нине почти сразу же. Дальше она торопится разорвать скотч на руках и несколько раз больно колет себя острием в район копчика. Проделав несколько дыр и растянув скотч, Нина освобождает руки и сразу же приступает к ногам. Ноги связаны особенно основательно, и Нина не верит, что успеет выпутаться до появления Артема, но продолжает рвать скотч, веревки, куски старой одежды.

Освободившись полностью, она подходит к двери с отверткой в руках и выглядывает наружу. Путь свободен. Можно выбежать через арку на канал Грибоедова, а там уже будут люди. Все просто: нужно как можно скорее бежать и как можно громче кричать.

Но Нина стоит в дверях, не решаясь выйти наружу. Она крепко сжимает отвертку в руках и смотрит на окна третьего этажа. Перед глазами стоит монолитное, неподвижное, совершенно безумное лицо Артема, и Нина чувствует непреодолимое желание проверить это лицо на прочность отверткой. Нина оглядывается назад, вглубь сарая, ища глазами укрытие. Она видит высокую двуспальную кровать, стоящую сбоку от двери. Идеальный плацдарм. Она заберется на верхнюю полку и, когда Артем зайдет, бросится на него почти с потолка, откуда тот вряд ли ждет.

Нина взбирается по шаткой и узкой лесенке, садится на корточки, сжав отвертку в руке, острием вниз, и прислушивается. Никаких звуков за пределами сарая. Нину что-то смущает. Она оценивает расстояние до двери и находит его слишком большим. Нужно немного отодвинуть кровать от стены, но совсем чуть-чуть, чтобы это не сразу бросалось в глаза.

Нина спускается, чтобы проделать эту манипуляцию, но спотыкается, чуть не падает, отвертка вылетает из рук. Нина негромко ругается и слышит, что за дверью раздаются шаги. Они стремительно приближаются. Нина не знает, куда себя деть, и замирает посредине сарая. Она слышит, как кто-то швыряет пакет с мусором, он задевает контейнер и падает рядом. Шаги удаляются. Это подходящий момент, чтобы позвать на помощь, но Нина не делает этого. Она поднимает отвертку и пытается сдвинуть кровать, но та оказывается слишком тяжелой. На нижней полке лежат две старые подушки, набитые сеном, и какие-то тряпки. Нина бросает все это в кучу под ноги и накрывает пуховиком — в первые полсекунды эту груду вполне можно принять за силуэт человека. Критически осмотрев композицию, Нина сдвигает свою конструкцию с пуховиком в противоположную от кровати сторону, примерно туда, где она и очнулась. Нина рассчитывает, что, зайдя, Артем сразу посмотрит на пуховик и боковое зрение не позволит заметить Нину, угнездившуюся с отверткой под потолком, в непроглядной тьме, как ночной хищник.

Совершив все приготовления и забравшись на верхнюю полку, Нина сразу же различает шаги. Как будто Артем, как артист, терпеливо ждал, когда подготовят сцену. Но это снова не он — опять какой-то сосед, выносящий мусор, в этот раз пакет попадает в цель. Проходит еще пять-десять минут. Сняв пуховик, Нина осталась в толстовке и джинсах в неотапливаемом сарае, но холода она не ощущает. Нина сидит неподвижно, слегка покачиваясь, как на жердочке, сверкая маленькими злыми глазами, вся обратившись в слух. Отвертка и рука стали одним целым.

Наконец Нина снова слышит шаги: теперь она точно знает, что это Артем. Он надолго замирает у входа, прислушивается, а потом резко берется за ручку двери. Нина набирает воздуха в грудь и медленно выдыхает.

## О мяснике, дыре в черепе и об одной отвертке

Сеня приходит в себя от чьего-то прикосновения. Мужчина на соседнем сиденье трогает его за голову, забираясь пальцами под бинт. Сеня поменял положение на вертикальное, и на голове у него теперь повязка, а в руках — бумажка с каракулями. Прежде всего Сеня чувствует уязвимость: в его черепной коробке как будто возникла брешь, обнажившая серое вещество. И часть мозга оказалась открыта всем ветрам, полностью беззащитна перед реальностью. Можно ли находиться в сознании, когда часть мозга оголена?

Мужчина на соседнем сиденье выглядит так, будто провел неделю на полу рюмочной «Елочка». У него щербинка в зубах и жидкие рыжие волосы. Мужчина говорит рассудительным тоном:

— Всё под контролем. Я проверяю, как держится бинт. — Можно подумать, эту реплику произносит хирург. Голос мужчины звучит уверенно, буднично, но его вид ужасен: грязные руки и шея, порванный воротник, воспаленные собачьи глаза.

— Всё под контролем, — повторяет мужчина. — Раньше я был мясником.

Скамейки в приемном покое по-прежнему заняты, уборщица водит шваброй по луже крови. Люди сидят на скамейках, не шевелясь и стараясь не издавать звуков. Сеня позволяет мужчине ощупывать голову. Его прикосновения властные, чуткие и уверенные.

— Слышал, что в Пятигорске буря? — говорит бывший мясник.

— Да.

— Водитель с ребенком ранен. Оборвало провода.

Мужчина внимательно смотрит на Сенину голову, как будто в ней, как в стеклянном шаре, можно увидеть подробности происшествия.

— А мне туда завтра лететь.

Сеня слегка наклоняется, и у него темнеет в глазах.

— Не повезло.

— А в восемьдесят первом году в Пятигорске бурь не было.

Сеня осторожно отодвигается к краю сиденья. Из кабинета выходит юная медсестра и выкрикивает фамилию Сени.

— А знаешь, что еще случилось в восемьдесят первом году?

— Нет.

— А знаешь, что случилось в восемьдесят втором году?

— Нет.

— В восемьдесят втором году родилась моя дочь.

Медсестра повторяет фамилию Сени и смотрит ему прямо в глаза, но Сеня не откликается.

— А ты какого года рождения?

Сеня называет бывшему мяснику год.

— Ясно. А ты женат?

— А какая разница?

— А такая, что я тебе предлагаю дочь. Которая восемьдесят второго года рождения.

— Даже не знаю, что сказать.

— У нее вообще-то муж есть. Но он… Эх, короче! Нужна или нет моя дочь?

Сеня встает и направляется к выходу. Никто не пытается его задержать. Поначалу он опирается на выступы, поручни, но потом, заметно прихрамывая, начинает двигаться сам. Голова сжимается, как будто силясь затянуть брешь, обнажающую мозги. По краям реальность тонет в красноватом тумане, но картинка посередине довольно четкая. За тем, как Сеня выходит за дверь, наблюдают охранник, медбрат и какой-то мужчина в домашнем халате. Охранник курит, и Сеня чувствует, что дым сигареты проникает ему в голову, оседает в мозгах, оказывая воздействие на мысли.

Сеня идет мимо очереди из скорых, добирается до проезжей части и поднимает руку. Он пробует увидеть себя со стороны: крупный парень с забинтованной головой, похлопывающий себя по плечам, выпускающий изо рта облака пара. Он похож на пациента, сбежавшего с собственной лоботомии. Никто его не подбросит, даже если он простоит так миллион лет.

На обочине притормаживает первая же машина — джип с пластиковым багажником на крыше. За рулем сидит дед с усами насыщенного орехового цвета. Сеня присматривается к нему: в первую секунду кажется, что это тот же дед, что сбил его с утра — он просто пересел в другую машину. У Сени разблокировалось воспоминание о том, как тот утренний дед причитал над Сениным телом: «Голубчик… голубчик ты мой дорогой, как же тебя угораздило! Милый мой! Зачем же ты не по переходу шел, не по зебре? Эх, голубчик ты мой, такой молодой… Как минимум в двух-трех метрах от перехода шел, я бы никак затормозить не успел, эх, голубчик…»

Сеня хорошо помнит, что авария произошла как раз на зебре.

Он усаживается на заднее сиденье и поправляет съехавший бинт.

— Довезете до центра?

— Нет. Но могу до метро.

Дед смотрит на Сеню в зеркало заднего вида. Этот дед излучает спокойствие и доброжелательность. Кажется, всем своим видом он сообщает: «Похоже, ты сильно преувеличил масштаб проблемы». Машина трогается очень плавно — Сеня не сразу замечает, что они уже встроились в общий поток. Дед время от времени посматривает на Сеню с ленивой отеческой заботой. Сеня откашливается и спрашивает:

— А можно ваш телефон?

Водитель обдумывает эту просьбу пару секунд, потом берет телефон, лежащий где-то между прикуривателем и подстаканником, и подает Сене. Сеня намеревается позвонить в полицию и сообщить о пленнице в коммуналке на Грибоедова. Но стоит ему набрать номер 112 на смартфоне неизвестной китайской модели с трещиной на весь экран, как у Сени возникают сомнения.

Сеня впервые задумывается: а верно ли он оценил ночной эпизод? Сеня вспоминает полный страдания стон, переходящий в мычание, а из мычания в рев — как будто тот, кто находился за стенкой, переживал жуткие телесные трансформации из человека в парнокопытное. В моменте у Сени не было никаких сомнений, что он слышал голос женщины, удерживаемой против воли. Дальнейшее поведение Артема подтверждает эту догадку. Но что, если органы чувств обманули Сеню и это был просто причудливый звуковой эффект? Старые дома все время издают странные звуки. Не всегда ясно, что за ними стоит — процессы распада, копошение грызунов или нераскрытые наукой энергии, — но иногда эти звуки могут быть устрашающими.

После второго гудка трубку берет флегматичная женщина.

— Полиция. Что у вас случилось? — Ее голос сразу настраивает на деловой тон, на использование бюрократической лексики.

— Я хочу заявить о правонарушении на территории моей жилплощади, — говорит Сеня, медленно ворочая языком.

— Назовите дату рождения, фамилию, имя.

Сеню ставит в тупик последовательность запрашиваемой информации. Он собирается заявить о преступлении, но полиция первым делом интересуется не сутью дела, не точным адресом, по которому следует немедленно выехать, и даже не именем звонящего, а прежде всего — датой рождения. Для чего? Чтобы определить Сенин знак зодиака?

— Я слушаю вас, — говорит женский голос.

Сеня готов назвать имя и фамилию, они отлетают у него от зубов, но по досадной случайности он забыл дату своего рождения. Цифры в голове перепутались, стали походить одна на другую, и Сеня как будто временно утратил способность отличать единицу от нуля или двойки.

— Я слушаю вас, — повторяет голос.

— А это важно? Назвать дату рождения? В квартире, в которой я на данный момент проживаю…

— Вы можете говорить громче и четче?

Сеня осознает, насколько огромна пропасть, которая разделяет его и женщину в трубке. Он чувствует небывалое напряжение, осознает, что сейчас от него требуются усилия, на которые он попросту не способен. Хотя ведь это должно быть элементарно — вызвать полицию, с этим может справиться и ребенок, оставшийся дома один.

— Послушайте, у меня дыра в черепе. Я слышу, как в нем свистит ветер и щекочет мозги.

— Дыра в черепе? Вам нужна скорая?

— Я сбежал из больницы. Там очень много народа. Вещи пропали. Бывший мясник… Он накладывал бинт и предлагал свою дочь. В жены. А у меня в соседней комнате пленница. Адрес забыл. Помню, что канал Грибоедова, но вот номер… Это трехзначная цифра, начинается на единицу.

— Это загадка?

Сеня принуждает себя говорить полными предложениями, медленно и отчетливо. Но рот пересыхает, мысли путаются и вылетают через дыру в голове. Кажется, Сене все-таки удается назвать свои имя, фамилию и год рождения, сообщить обстоятельства дела. Женщина в трубке не выказывает никаких признаков нетерпения, удивления или издевки, и все же по окончании разговора у Сени остается ощущение недосказанности, двойственности, которого никак не ждешь от беседы с полицией. Восприняты ли его слова всерьез? А если нет, в какой момент женщина утратила к этому разговору практический интерес и просто начала ждать, когда можно будет повесить трубку?

Сеня замечает в зеркале заднего вида обеспокоенный взгляд водителя. Он больше не сообщает: «Похоже, ты сильно преувеличил масштаб проблемы» — скорее, нечто противоположное. Водитель крутит ручку громкости на магнитоле, прибавляя звук спортивной программы. Журналист берет интервью у футболиста команды «Уфа» после матча с «Зенитом». Судя по голосу футболиста, результат его не удовлетворил. Журналист обращается к игроку на «ты» и вообще всей манерой речи подчеркивает, что с футболистом у него равноправные, дружеские отношения.

— Что случилось, Серег? — интересуется он.

— Мы проиграли.

— А почему? В чем причина, на твой личный взгляд? — чем тише, мрачнее звучит голос спортсмена, тем больше приободряется интервьюер.

— На мой личный взгляд? Мы не показали свою игру.

— Свою игру?

— Свою игру. Мне пора в раздевалку.

— Сереж, еще только один вопрос.

— Мне некогда.

— Один вопросик!

— Везет тому, кто везет, — неожиданно говорит футболист. — Это да. Но бывает такое, что и не везет.

Водитель тормозит у обочины.

— Нормально, если высажу прямо тут?

— Конечно.

— Погоди.

Водитель залезает в карман и, достав несколько мятых бумажек, отдает Сене.

Сеня смотрит на деньги, потом на водителя. Всегда подчеркнуто, до болезненности вежливый Сеня не говорит ни «спасибо», ни «до свидания» и покидает салон, ступая в глубокую черную лужу. Он спускается в метро и садится на лавочку на перроне. Сеня так громко дышит, что все на него оборачиваются, но никто не рискует предложить помощь. Затем Сеня заходит в вагон и проезжает несколько станций, сидя рядом с подростком, который играет в какой-то шутер на портативной консоли. Подросток играет не очень внимательно и периодически отвлекается на разговор с приятелем. Подросток сидит, широко разведя ноги, не замечая бедственного положения Сени. Сеня наклоняется, смотрит на экран и говорит:

— Эй, от тебя там человек в трусах убегает.

Подросток оборачивается и мгновенно расстреливает персонажа игры из автомата.

— Спасибо, — кивает он Сене.

— Не за что.

Сеня выходит на станции «Спасская». К вечеру снова похолодало — лужи затянуты коркой тонкого льда. Но возле метро курсируют такие толпы людей и излучают столь сильный жар, что снег и вообще зима здесь сдают позиции. Уличные музыканты надрываются, пытаясь перекричать друг друга, люди ходят без головных уборов, в расстегнутых куртках. Здесь на Сеню никто не обращает внимания. Длинная призрачная фигура в бинтах, как в саване, движется незаметно, освобожденная от оков привычной реальности.

Сеня думает: «У меня в черепе зияет дыра, поэтому я могу вести себя как угодно». Сеня ощущает себя вскрытой консервной банкой. Он ничего не боится, Сене незнакомы усталость или волнение, но при этом нарастает предчувствие, что он вот-вот грохнется в обморок. Сеня идет вдоль извивающегося канала, держась за перила. Он смотрит на гранитные плиты набережной, пытаясь представить лица людей, которые занимались их установкой. На одной из дверей висит бумажка с надписью «Бокс для людей с симптомами ОРВИ». Сеня долго не может отделаться от фантазии: кашляющие и чихающие пациенты в боксерских перчатках вяло мутузят друг друга на ринге.

«Везет тому, кто везет. Но бывает, что и не везет», — повторяет про себя Сеня. Он надеется встретить у дома машины с мигалками, репортеров, родителей и Анну Эрнестовну в откровенном халате на голое тело. Пленницу, которая бросается ему на шею. В голове возникает ее смутный образ. Что это за девушка или женщина и что ее привело сюда, на пол коммунальной квартиры на набережной канала Грибоедова? Как люди попадают в подобные ситуации? Насколько они распространены в современном мире? Можно ли просто так похитить человека и держать его у себя в комнате? Это универсальная ситуация или такое бывает только в старых питерских коммуналках? Что Артем делал с пленницей? Ему нужен выкуп, доказательства какой-то теории? Или это история неразделенной любви? Способен ли он на убийство? Сеня вспоминает Артема, его невыразительные глаза. Конечно, такой человек не просто убьет, но убьет с радостью, наслаждаясь каждой секундой. Сеня хорошо представляет, как Артем, стоя с пистолетом над жертвой, говорит что-то вроде: «Я хочу, чтобы ты плакала, умоляла о помощи. Не закрывай глаза, смотри на меня».

Сеня представляет посетителей рюмочной — этих сонных людей с землистым цветом лица. Все же, если вломиться к любому из них домой, в половине случаев можно будет раскрыть кошмарное преступление. Тайная жизнь под снежными массами и слоями пыли. Как в документалках про насекомых: сперва нам показывают безмятежное лесное спокойствие, но стоит приблизить камеру, как выяснится, что в ветвях и листьях происходит непрерывный массовый геноцид. Шершни пожирают заживо пчел, черные муравьи разрывают на части термитов. Муравьиный лев впрыскивает жертве парализующий яд, держит ее в яме днями или неделями, как настоящий маньяк, прежде чем высосать все, что под оболочкой.

Сеня подходит к мосту и смотрит на окна своего дома. В одной из комнат открыта форточка, но нигде не горит свет. Нет ни полицейских машин, ни репортеров, ни обеспокоенных жителей, но Сеню это не особенно удивляет. Разговор с женщиной из полиции был слишком странным — вероятно, Сене не удалось произвести впечатление человека, чьи слова стоит воспринимать всерьез. Но уже нет времени ждать или бежать за помощью. Наверняка Артем прямо сейчас уничтожает следы преступления, чтобы выставить Сеню городским сумасшедшим. Когда наряд полиции все же заявится, Артем изобразит свою неестественную улыбку: «Пленница в моей комнате? Ясно. Сеня, ты сколько выпил вчера?»

Дверь не заперта, и Сеня без колебаний заходит в парадную. Он и сам не понимает, откуда взялась такая решительность. Ведь интеллигент обязан бездействовать, быть наблюдателем, а не участником — для действий есть компетентные, уполномоченные государством люди. Но Сеня попал во власть какой-то нечеловеческой самоуверенности, ощущения абсолютной неуязвимости — в его случае совершенно беспочвенного. Оно сродни чувству пьяного, решившего, что употребленные им пол-литра водки сделали его стремительнее и сильнее. Возможно, от удара о землю в голове Сени случилось что-то вроде рекомбинации генов: на первый план вышла наследственность дяди Вити — брата матери, отсидевшего за поножовщину и грабеж и убитого в уличной драке. Мать говорила, что он вступился за женщину. Это была благородная смерть от ударов, нанесенных по голове неустановленными тупыми предметами группой неустановленных лиц.

Сеня с трудом поднимается по ступенькам. Процессы в мозгу как будто сделались осязаемыми. Он видит скачки кровяного давления, наблюдает за движением нейронов, слышит шелест извилин во тьме. Сеня сдавленно дышит, сует руки в карманы, надеясь обнаружить в них нож для чистки картофеля, но не находит там ничего.

Где-то между вторым и третьим этажом Сеня неожиданно вспоминает про Вагинова. Кажется, на Сеню вот-вот снизойдет озарение. Как будто у Сени в руках кубик Рубика и осталось сделать один-единственный правильный поворот, чтобы кубик сложился. Можно подумать, все эти страдания и приключения последних дней непостижимым образом приближали Сеню к разгадке жизни и творчества Константина Вагинова, автора четырех романов, поэта, участника ленинградских литературных объединений. Вот-вот придет простой и ясный ответ — и тогда будущая книга из серии ЖЗЛ будет в кармане. Сеня останавливается, не решаясь пошевелиться, чтобы не спугнуть эту мысль: таким отчетливым кажется ее приближение. Но мысль ускользает.

Дверь в квартире тоже не заперта, и Сеня заходит в предбанник. Там он спотыкается о какой-то предмет. Пытаясь сохранить равновесие, Сеня утыкается в стену и случайно включает свет в коридоре. Оказалось, что он споткнулся о кроссовку небольшого размера с подошвой, заляпанной кровью. Сеня осматривает его с разных сторон и возвращает на место. Он медленно продвигается по коридору, громко ступая по половицам и оглядываясь по сторонам. Бессмысленно действовать скрытно: если Артем тут, то он уже в курсе появления Сени.

На первый взгляд в квартире не произошло изменений. Все вещи лежат на привычных местах: половники, рыболовные сети, рюкзаки, стулья, коробки — несмотря на все происшествия, они хранят свой тайный порядок, занимаясь привычным делом — неторопливо накапливая на себе пыль. Но все же кое-что изменилось: в коммуналке стало существенно холодней. В коридоре сильный сквозняк, и ветер неприятно щекочет череп. Сеня слышит монотонный отчетливый шум — сперва Сене кажется, что он звучит у него в голове, и он воспринимает его как признак надвигающегося инсульта. Но, приблизившись к душевой, Сеня догадывается, что там кто-то моется, стоя под мощным напором воды. Сеня задерживается у двери, силясь понять по косвенным признакам — хлюпанью, звукам намыливания, тихому бормотанию, — кто это может быть.

Пройдя в сторону кухни, Сеня обращает внимание, что комната Лены опять заперта, а вот у Артема, напротив, впервые открыто. Нужен какой-то, хоть примитивный план — нельзя просто взять и вломиться в комнату хорошо тренированного маньяка-садиста как ни в чем не бывало. Но Сеня ничего не придумывает. Он берется за ручку и медлит секунду, две. Все, что происходит прямо сейчас, не по-настоящему, думает Сеня. На самом деле он так и лежит без сознания в приемном покое, завернутый в плед. Или время остановилось и того раньше — там, на перекрестке, когда Сеня глядел на серое небо и вспоминал стихи Сергачева о стирке белья. Сеня вдыхает и выдыхает, готовя себя к решительным, резким действиям. Сеня — человек невоцерковленный, в его семье принято насмехаться над Богом и священными книгами, и все-таки он говорит себе что-то вроде «Господи, помоги».

Похоже, Сенин мозг временно или навсегда утратил способность вычленять главное и второстепенное из картины реальности. Зайдя в комнату, Сеня видит все и сразу: полки с макаронами и крупами, стеллаж с советскими книгами по античности, обшарпанный стол с допотопным жидкокристаллическим монитором и ножницы. Он видит гантели, осколки стекла, ведро, коробку с инструментами из сарая и мужчину в милитари-куртке поверх больничного халата, который стоит в углу комнаты и к чему-то приглядывается. В комнате очень темно, дует ветер и веет каким-то неземным запустением, как будто Сеня оказался где-то на окраине вселенной. У Сени не возникает сомнений, что мужчина в милитари-куртке и больничном халате — Артем. Хотя Артем как будто стал выше ростом — вырос где-то на полголовы и при этом сбросил килограммов десять-пятнадцать.

Сеня не успевает приглядеться как следует. Все происходит в считаные секунды. Мужчина в милитари-куртке, увидев огромного Сеню с забинтованной головой, делает шаг к коробке с инструментами — вероятно, собираясь что-то схватить. Сеня не может позволить себе рисковать: заходя, он был заряжен на столкновение. Сеня бросается на мужчину в милитари-куртке, бросается с ревом, как тогда, в детстве, на своего обидчика, харкнувшего Сене в лицо. Приемом из американского футбола Сеня сбивает его с ног. Половицы летят в стороны, пол грохочет так, что кажется, сейчас эти двое провалятся на этаж вниз, в спальню к Анне Эрнестовне. Комки пыли катаются по полу, стекла звенят, ведро перевернулось, и теперь его содержимое разливается по полу.

Сеня сидит, привалившись к стене, и тяжело дышит. Голова пульсирует — такое чувство, будто она превратилась в вулкан и из нее вот-вот потечет лава. Мужчина в милитари-куртке лежит без движения, закатив глаза и раскинув руки, в страдальческой и героической позе. Какое-то время назад он издавал негромкие булькающие звуки, но теперь молчит. Сеня вглядывается в небритое и костлявое лицо мужчины — оно ему незнакомо. Что вообще происходит в комнате у Артема? Сперва пленница, а теперь неизвестный мужчина в медицинском халате, не подающий признаков жизни. Какие-то бесконечные крупы и семнадцать томов Страбоновой «Географии». Повсюду кровь и осколки стекла.

Сеня пытается вникнуть в произошедшее, но он утратил еще и способность устанавливать связи между вещами и явлениями. Все они представляются по отдельности, равнозначными. Сеня хватается за голову, пытаясь не допустить извержения мозгов. Угроза этого происшествия кажется более чем реальной. Голова становится неимоверно тяжелой, а тело — почти невесомым: оно вот-вот взлетит и будет барахтаться в воздухе, как воздушные шарики, привязанные к чему-то устойчивому и неподвижному на земле. Сене начинает казаться, что он лишился чего-то важного, того, что придавало всему происходящему смысл. Теперь он — просто гора плоти, огромной, раненой и горячей.

Подняв глаза, Сеня видит в проеме двери незнакомую женщину в вафельном полотенце и с отверткой в руке. Ее волосы, запрокинутые назад, напоминают жгуты. Выражение лица у нее удивленное. Женщина всерьез озадачена наблюдаемой сценой. Тело женщины в полотенце покрывают ссадины и синяки, а поперек лба у нее — огромный рубец, на котором заметна свежая кровь. Металлический стержень отвертки тоже красный от крови.

Сознание Сени начинает медленно отдаляться, и напоследок он успевает подумать о том, что эта гостья в вафельном полотенце — очень красивая. Но ее красота особого свойства — такая неброская. Сеня закрывает глаза и ищет нужное слово для определения внешности женщины. Сеня безуспешно пытается сосредоточиться: между его мыслительным процессом и реальностью нет привычной преграды. Мысли вырываются из головы Сени напрямую в пространство, минуя речевой аппарат. А внешние раздражители — в том числе воздух, холодный ветер и пыль — воздействуют ему на мозг, меняя направление мыслей. Сеня вспоминает об особенном сорте городских сумасшедших, которые надевают шапочки из фольги, чтобы их мысли не похитили инопланетяне. Возможно, эти люди не так уж безумны или глупы. Оттуда, из космоса, из внешнего мира, из этой так называемой реальности, к Сене приходит нужное слово — «блеклый». У этой женщины блеклая красота.

## Эпилог

Конец февраля в Петербурге оказался сравнительно теплым, а в марте температура начала бить один антирекорд за другим. «Сегодня самый холодный день за всю историю наблюдений», — сообщали новостные ресурсы почти всю неделю. Из-за снегопада город в очередной раз парализовало, и жители стали объединяться, чтобы расчищать завалы и посыпать лед песком. У петербуржцев возникло ощущение, что коммунальные службы в городе просто перестали существовать, но вскоре те напомнили о себе при неожиданных обстоятельствах.

За одну ночь на десятках домов возникли граффити с изображением лысого мужчины с диким маньяческим взглядом и улыбкой блаженного. На мостах, набережных каналов, заборах, в окнах магазинов и на спинках сидений в маршрутках появились надписи с текстом одного и того же стихотворения без рифмы. Лирический герой этого произведения пытается постирать грязные вещи, но его задумка осуществляется только частично: стирка проходит успешно, но герой засыпает, не дождавшись ее окончания. Скорее всего, вещи придется стирать снова.

Именно эти странные строки пробудили коммунальщиков из забытья: уже к вечеру все надписи со стихотворением были замазаны. Работники действовали слаженно, быстро и эффективно: они пронеслись по поверхностям, исписанным стихотворением, как ураган. При этом сосульки с сугробами и ледяные торосы так и остались нетронутыми.

С чем было связано избирательное рвение коммунальных служб, выяснить не удалось. Возможно, петербургские власти ненавидят стихи без рифмы или кто-то усмотрел в желании лирического героя бросить грязные вещи в стиралку некий революционный призыв, недопустимый в сложное для страны время. Но следующим утром надписей стало еще больше, вдобавок кто-то вывел баллончиком на ростральной колонне кривыми огромными буквами: «Сергачев бог».

Выяснилось, что за последние пару недель среди модной питерской молодежи, главным образом — шутников из твиттера, сложился хотя и локальный, но активно себя проявляющий культ поэта по фамилии Сергачев. Теперь каждый день в барах можно было встретить десятки людей, одетых в потертые вельветовые костюмы не по размеру, с глупой ухмылкой на лице. Время от времени они заливались странным рыдающим смехом и читали стихи о всяческих бытовых невзгодах. Особо преданные культисты брились наголо и рисовали на головах устрашающие красные пятна.

Социальные сети заполнились постановочными роликами, на которых люди в вельветовых костюмах не по размеру читают стихи, пока рядом с ними происходит нечто кошмарное. Они декламируют верлибр о стирке на фоне горящих домов и машин, на фоне людей, истекающих кровью, тонущих или залезающих в петлю. На забойных конвейерах и операционных столах, в окопах, стоя в разрытых могилах, пока их забрасывают землей. Один известный российский рэпер был замечен в афинском ресторане в футболке с надписью «Сергачев бог», другая известная пост-панк группа собралась записать альбом на стихи Сергачева.

Впрочем, сам Сергачев не получил от этой волны популярности особенных дивидендов. На продажах футболок заработал кто-то другой, а поэтическое сообщество отвернулось «от этого клоуна, превратившего образ поэта в посмешище». Но вскоре кто-то из технически подкованных почитателей Сергачева помог ему организовать домашнюю студию, и поэт-дольщик начал вести еженедельные стримы. Каждый раз он выступал с совершенно новой программой стихов и отвечал на вопросы. Это обеспечило ему скромный, но стабильный доход.

А начался этот странный культ Сергачева с вирусного ролика, снятого корреспондентом «Фонтанки». На видео запечатлен зал суда, где избиралась мера пресечения для кандидата филологических наук Арсения Синякова. Он обвинялся в убийстве по неосторожности. Судья решил отправить молодого ученого в СИЗО, и тот у всех на глазах разрыдался. На видео Сеня плачет, сморкается и лепечет что-то про маму, его адвокат машет руками, вокруг теснятся журналисты и просто сочувствующие, которых пытаются отогнать приставы. А на переднем плане стоит свидетель по делу, поэт Сергачев, и с блаженной улыбкой читает на камеру стихи про стирку грязных вещей, явно не замечая происходящего. Само уголовное дело осталось в тени ролика с Сергачевым. В конце концов, это была просто очередная резня в питерской коммуналке — мелковато на фоне событий, происходящих в стране и мире.

Решение оставить Сеню под стражей вызвало резонанс в научном сообществе. Сене нашли хорошего адвоката, поручителями выступили крупнейшие петербургские ученые, да и невиновность Сени представлялась вполне очевидной. Но прокурор, похоже, испытывал к подсудимому личную неприязнь и задался целью посадить Сеню в колонию. В итоге Сеня провел в СИЗО около месяца, но кулуарные усилия нескольких академиков и ректоров вузов дали плоды и на следующем заседании суд постановил перевести Сеню под домашний арест, а вскоре обвинения были сняты.

Нинино дело вовсе не дошло до суда. Возможно, помогла протекция ее бывшего парня, ныне — крупного чиновника из администрации Петербурга Леонтия. Но и без нее у Нины была масса смягчающих обстоятельств, делавших обвинительный приговор почти невозможным.

Случай Артема подтверждает расхожее мнение о том, что убить человека гораздо сложнее, чем кажется. Нина ударила Артема отверткой больше десяти раз — все удары пришлись в область лица и шеи, и в какой-то момент Нине удалось загнать стержень почти по рукоятку. После чего Нина, уверенная, что убила своего похитителя, оставила его в луже крови и поднялась на третий этаж. Прежде чем куда-то звонить и кого-то звать, Нина решилась сделать то, о чем мечтала больше всего, — сходить в туалет и помыться. Процесс смывания крови и грязи слегка затянулся. Пока Нина была в душе (все это время отвертка лежала на уровне ее глаз, на полке с шампунями), в квартиру зашел Володя. Нина услышала, как кто-то вытирает подошвы о коврик и направляется в сторону кухни, но не прервала мытье волос. Она точно знала, что это пришел не Артем. Нина слишком долго и методично била его отверткой в лицо: с размаху, до тех пор, пока он не перестал шевелиться — и даже еще пару раз после этого. Теоретически можно представить, что Артем выжил и даже как-то сумел добраться до третьего этажа. Но в таком случае он вряд ли стал бы вытирать подошвы о коврик.

Володя сбежал из больницы, почуяв неладное. Сперва он поехал домой, а потом отправился в квартиру к Артему. Он застал пустую комнату с разбитыми окнами и следами борьбы. Володя пытался осмыслить произошедшее, когда в комнату ворвался Сеня с забинтованной головой.

Случай Володи подтвердил диаметрально противоположное мнение: жизнь человека держится на волоске и он может лишиться ее из-за мелочи. Володя всего лишь неудачно упал, напоровшись на осколок оконного стекла, который застрял в щели между половицами. Смерть наступила почти мгновенно.

Артем лишился глаза и вообще немного утратил товарный вид, но все же остался жив и быстро пришел в себя в тюремной больнице. Он получил более чем гуманный приговор — четыре года колонии-поселения — и имеет все шансы на досрочное освобождение. Анна Эрнестовна активно заботилась о своем любимом жильце: приезжала к нему на свидания с коробками домашней еды и книгами античных философов и вообще стремилась всячески облегчить его тюремный быт. Впрочем, по невозмутимому и теперь слегка обезображенному лицу Артема было трудно понять, как он переживает тюремное заключение и нуждается ли в услугах Анны Эрнестовны.

Анна Эрнестовна проходила свидетельницей по делу о непредумышленном убийстве Володи. Но ее роль во всех произошедших событиях так и не удалось прояснить. Спальня Анны Эрнестовны располагалась прямо под комнатой Артема, и слова хозяйки о том, что она не слышала ничего подозрительного, звучали крайне сомнительно. Во всяком случае, находясь дома, она не могла не слышать, как Нина пыталась сбежать и звала на помощь. На первоначальном допросе Анна Эрнестовна утверждала, что в эти дни была у друзей в Гатчине, но эти слова не подтвердились. Никаких друзей в Гатчине у Анны Эрнестовны не нашлось, и следствию удалось доказать, что в эти часы хозяйка была дома. Но Анна Эрнестовна, изменив показания и сознавшись, что была дома, стояла на своем в главном: никаких стонов, криков, вообще ничего подозрительного она не слышала. Ее жилец Артем — человек безупречных моральных качеств, и случившееся — просто недоразумение.

В комнате Лены в стенном углублении под обоями был найден источник вони — пакет с какой-то гнилой требухой. Скорее всего, его стащил из мусорки и спрятал туда енот Николай Васильевич. Но возникла версия, что пакет в комнате Лены оставила Анна Эрнестовна. Мотив хозяйки — ревность: ей казалось, что Лена беззастенчиво флиртует с ее любимым жильцом Артемом. Это предположение звучало немного абсурдно. Но затем выяснилось, что девушке, которая раньше жила в комнате Сени, тоже пришлось экстренно съехать из-за каких-то бытовых неудобств. Отказываясь вдаваться в подробности, девушка утверждала, что из квартиры ее выжила Анна Эрнестовна.

Лена нашла себе новую комнату в центре и продолжила вести блог енота Николая Васильевича. Кроме того, она завела побочный проект с соседским котом Оскаром. Оскар был толстым и очень ленивым и почти весь день валялся не шевелясь. Как-то, копаясь в комоде, Лена нашла веревку с петлей на конце. Тогда у нее родился новый концепт. Лена придумала Оскару сценический псевдоним Сережа и стала записывать ролики с двумя повторяющимися шутками: «Сережа опять напился и спит» и «Сережа снова лезет в петлю». Но успеха Николая Васильевича коту Сереже не удалось повторить.

Через пару недель после смерти Володи в коммуналку на Грибоедова пришла пожилая пара. Благородный старик с седой пышной гривой и морщинистая старуха с очень темным, выгоревшим на солнце лицом. Они зашли в комнату Гаэтано и увидели сына, спящего на холодном полу. Гаэтано произвел на родителей тяжкое впечатление: вонючий и пьяный, находящийся в полной прострации. Собрав его вещи, они сопроводили сына на границу с Эстонией и оттуда — в родной Неаполь. Там Гаэтано пришел в себя и потом еще долго с ужасом вспоминал жизнь в Петербурге.

Нина решила на время вернуться в родной Приозерск. Она поселилась в бабушкиной квартире, которая последние несколько лет пустовала, и начала делать капитальный ремонт. Она возобновила дружбу с лучшей и единственной школьной подругой — ее звали Лера. Лера приходила к ней в гости пару раз в месяц и всякий раз замечала, что здесь до сих пор воняет мокрыми шкурами. В Приозерске у Нины быстро возник круг знакомств: теперь, после всего пережитого она почему-то стала легче сходиться с людьми. Вскоре Нина устроилась в местную школу учительницей русского языка и литературы. Она слегка удивилась, когда, поздравив ее с днем рождения, бывший бойфренд и крупный петербургский чиновник Леонтий пригласил ее выпить кофе. Нина увильнула от предложения, сославшись одновременно на занятость и простуду: она твердо решила, что отношения — не для нее. Ответив отказом, она все же с улыбкой подумала: «А может, все-таки встретиться? В конце концов, если что — Леонтия будет не жалко». Конечно, она подумала так не всерьез.

Сеня провел долгие месяцы в санаториях и на амбулаторном лечении в клиниках. Его физическое и душевное здоровье были серьезно подорваны, и еще неизвестно, что подорвало их больше — месяц в СИЗО или неделя в коммуналке на Грибоедова. Впрочем, Сеня все же вернулся в дом, где когда-то жил Вагинов, и уговорил Анну Эрнестовну пустить его в комнаты с видом во внутренний двор. Он провел по паре ночей и в комнате Артема, и в комнате сына Анны Эрнестовны. Но прийти к однозначному выводу, какая из комнат принадлежала Вагинову, Сене не удалось. Если бы библиотека античной литературы Артема полностью сохранилась, Сеню ждала бы шокирующая находка — «Жизнь Аполлония Тианского» Филострата из серии «Литературные памятники».

Ведь самый известный роман Константина Вагинова «Козлиная песнь» пронизан отсылками к этой книге. Больше того, герои «Козлиной песни» мечтают о Филострате как о своем биографе, который передаст потомству их благородный образ — как Филострат прославил и обессмертил Аполлония Тианского. «Жизнь Аполлония Тианского» — слишком редкая книга, чтобы это можно было счесть совпадением. И даже Сеня, которому, в отличие от Артема, несвойственно магическое мышление, воспринял бы эту находку как однозначный, красноречивый знак. Но том Филострата, как и некоторые другие книги, бесследно исчез — скорее всего, во время обыска, а может, когда-то еще.

Сеня снова стал жить у родителей, но часто гулял возле дома Вагинова. По многу часов он стоял на причале у Львиного мостика и смотрел на канал. Он сам не знал, что хочет там высмотреть.

## Над сериалом работали

Ксения Грициенко

Полина Бояркина

Елена Васильева

Юлия Мишкуц

Инна Анищенкова

Анна Меркулова

Ольга Мигутина

Людмила Захарова

Иван Прокофьев

Наташа Агапова

2023

# Примечания

1

Instagram принадлежит Meta, признанной в РФ экстремистской организацией. Ее деятельность на территории страны запрещена.

2

Instagram принадлежит Meta, признанной в РФ экстремистской организацией. Ее деятельность на территории страны запрещена.